Октябрьское яблоко

      Солнце светило слишком ярко, и Мэг зашторила окна в своей комнате. Проходящий через бледно-голубую ткань свет создавал особую атмосферу — воздух будто окрашивался в похожий цвет.       Любовь к музыке — вот что объединяло их больше всего. Дети, обязанные продолжить дело родителей. В отличие от Михаила, Мэг всё устраивало. Ей замечательно жилось дома. С обычной внешностью, но незаурядным умом, она вполне походила на роль преемника. Всему необходимому она училась, работая вместе с отцом, до этого же с ней занимались множество репетиторов, которых она на самом деле недолюбливала. Особенно в детстве, когда родители только перевели её на домашнее обучение.       Вся мебель в комнате была белой. Когда Майк сравнивал этот огромный дом с замашками на поздний классицизм со своим (который хоть и является особняком, но нуждается в ремонте), ему казалось, что он очень далеко. Поначалу Михаил чувствовал себя чужим здесь, но со временем привык. И только в комнате Мэг по-настоящему мог расслабиться. Так, как не всегда можно в собственном доме.       На полу стояла арфа. Мэг играла, а Михаил зачарованно слушал и следил за её движениями. Он пробовал играть на ней сам, и не раз — учитель был хороший, но куда приятнее просто наблюдать. Это не его инструмент.       Музыки больше нет, но она и не нужна — ладони девушки оказываются на его груди, расползаются в стороны, стягивая жилет. Он чуть наклоняется, чтобы ей не приходилось тянуться, и их губы соприкасаются — нежно, знакомо, приятно. Привычно, хоть они не часто устраивают подобное. Люцифер как-то обзывал её толстой, что правдой не являлось — у неё есть и формы, и фигура. Как кажется Майку — без излишеств. Попробовал бы младший повторить то же самое, положа руку на сердце. На её сердце. Или прижимаясь бёдрами к бёдрам… что-то в этом определённо есть.       А о Люци лучше не думать. Вообще. И, когда это получается, всё проходит просто великолепно. Он чувствует себя увереннее, спокойнее. Он надеется, что даже у него есть шанс быть нормальным. До первой драки. До первых объятий. До первого вечера, когда он видит брата, выходящего из душа в одних шортах. До первого утра, когда он видит его в старой, почти изношенной пижаме с Дональдом Даком. В совершенно любой момент этот мелкий говнюк может пробудить в нём бурю эмоций и желаний. Совладать с этим сложно. Люцифер красив. Слишком красив, будто оправдывая своё имя. Правильные черты лица, яркие голубые глаза, светлые волосы — слишком светлые для их семьи. Конечно, у братьев есть сходства, только вот Михаилу кажется, что всё самое лучшее досталось младшему, но он и не против. Скулы, брови, линия губ — каждая черта совершенна, как хорошо подобранный аккорд.       В свои неполные шестнадцать Люцифер догнал брата по росту, и его спортивное, юное тело так же прекрасно, как и лицо. Конечно, Майки не видел всего… а о том, что не видел, думать уж точно не следует. Но удержаться невозможно.       Только вот ладони, забравшиеся под его рубашку, куда меньше желаемых. Михаил открывает глаза и смотрит на девушку — явно не лучшее начало. Ему нужно отвлечься, сосредоточиться на реальности, но он не может.       — Можешь закрыть глаза, — доверительно сообщает Мэг, расстёгивая пуговицы его рубашки. Майк едва заметно краснеет. Позволяет стянуть с себя рубашку, которую Мастерс тут же складывает быстрым, но аккуратным движением, и кладёт на стул. Заглянув в его глаза и увидев там себя, девушка поворачивается к нему спиной, убрав волосы на одно плечо. Порой она одевалась несколько вычурно, не современно, но Михаилу это даже нравилось. Он неспешно развязывает шнуровку корсета, наблюдая за тем, как оголяется кожа. Когда одежды рухнули вниз, Мэг вновь повернулась к нему. Её руки обвили шею парня. Пышная голая грудь прижалась к его. Это приятно, очень приятно, но не очень возбуждающе. Не страшно — обычный секс не был их целью. Они делали то, что хотели, не стремясь обсуждать это и привязывать к каким-то понятиям.       После их первого поцелуя, закончившегося неумелыми, изучающими прикосновениями друг к другу сквозь одежду, Мэг думала, что, возможно, она не так хороша, как ей это кажется. Хотя Михаил шёл ей навстречу, брал инициативу и, наоборот, позволял делать с собой то, что ей хотелось, ощущения были странные. Понадобилось немного времени, наблюдений и лишь один визит к нему домой, чтобы разобраться в этом. Ещё немного времени, чтобы лучше понять друг друга и заменить всю неловкость удовольствием.       Они целуются долго, неспешно повышая градус страсти. Это Майку нравится от и до, что не остаётся незамеченным.       Мэг отстраняется. Чуть опухшие губы, блеск в глазах — от обыденного образа, несколько строгого и отрешённого, мало что остаётся — только самоуверенность. Майк касается её волос, и она улыбается, тянется навстречу его рукам, а после целует в шею.       По всему телу пробегают мурашки. Он тоже улыбается, не убирая рук — со стороны может показаться, что он заставляет Мэг целовать его ниже и ниже, но это её собственное желание. Она цепляется пальцами за его ремень, тянет на себя — одежда впивается в поясницу, а Михаил невольно подаётся вперёд, навстречу её губам и языку, который тут же касается кожи. Ширли прерывисто выдыхает. Так и хочется расстегнуть ремень, но он не делает этого, позволяя Мэг решить, когда наступит этот момент. Она не мучает его долго. В какой-то момент Майку кажется, что его ноги подогнутся, и ему приходится следить за этим. Девушка вытворяет невероятно приятные вещи, она делает это так, будто сама получает не меньше удовольствия, что в теории сомнительно. И когда буря от первых прикосновений к паху утихает и ощущения становятся привычнее, Михаил, вновь обретя способность думать, гадает, каково же это. Ведь даже поцелуй представляется одним образом, а на деле выходит совершенно иначе. Он наблюдает за Мэг, за эмоциями на её лице, за тем, как она делает то, что приносит столько наслаждения. Не в первый раз он обращает внимание на нюансы, не осознанно, но с какой-то учёной пристальностью. Пристальность во взгляде Мэг другого рода. И, когда их взгляды встречаются, это влияет на них не слабее, чем физическое прикосновение.       Как же приятно.       Тёмные волосы девушки прекрасно смотрятся в руках Ширли. Он старается не сжимать их сильно, но всё больше забывается. Мэг не против. Её движения становятся быстрее. Михаил держится до последнего. Чувствует, как пульсация гаснет в чужих губах, а потом, наконец, опускается на колени и тянется за поцелуем. Только вот Мэг на это не соглашается. Хитро улыбаясь, она отходит к кровати. Парень, застегнув брюки, идет следом. Вместо того, чтобы касаться лица, он осыпает поцелуями её тело. Кажется, что у него снова встанет. Кажется, что он нормальный. Ему нравится чувствовать себя таким. Обычным. Кончать от близости с девушкой, а не от мыслей о младшем брате. Он попробовал бы склонить Мэг к продолжению более классическому и естественному, но у него с собой, увы, резинка только для волос. И он ей пользуется.

✝✝✝

      Люцифер не заметил, как добрался до дома. Прежде чем уехать, он ещё раз осмотрел дом Дэма — спиной к спине с русым парнишкой, не расстающимся с топором. Конечно, Люци не хотелось бы, чтобы его славный друг или его родители померли из-за какой-то херни, но куда больше ему хотелось признать, что он нормальный. Но пустота дома этого не доказывала. Груды коробок подглядывали за их игрой в крутых парней, которые то и дело толкались и наступали друг другу на ноги. Люци даже провоцировал это пару раз. Чтобы побесить, чтобы повеселить, чтобы убедиться, что он — реален, Дэмиан — реален, а всё, случившееся с мишенью — чушь. В конце концов, Дэм не мог выбить столько очков.       Собственный дом вновь предстал во всей красоте. Он не выглядел бы так отрешенно от мира и времени, если бы не окружение. Желтеющий полями пшеницы август подступал к нему со всех сторон, сдерживаемый только дугообразным лугом. Деревянный амбар, красная краска которого истерлась, как джинсы на коленках, выгорела под солнцем многих лет. Два ангара — металлические листы потеряли крепления во многих местах, смутно помнившийся блеск заменён ржавчиной. Несколько построек не слишком очевидного предназначения. Дальше, в сторону Канзас-Сити — то, что осталось от молочной фермы: два длинных кирпичных строения с почти обвалившимися крышами. Чуть покосившиеся качели у самой террасы, под раскидистой яблоней. И то, что Люци любил больше всего — водонапорная башня, такая же старая и ржаво-коричневая. Никогда нельзя было забираться на крышу, но Люцифер делал это. Смотрел с высоты на дом, на город, на дороги. Давно знакомые картины, но каждый раз немного захватывает дух.       Ширли припарковал машину, но не спешил подниматься на террасу, открывать дверь, натыкаться взглядом на брата и обмениваться с ним едкими фразочками. Он смотрел на башню, снизу вверх, но с высоты своих лет. Заходящее солнце окрашивало всё в тёплые тона, так подходящие этому месту. «Это его время», — подумал Люцифер, но не смог объяснить себе эту мысль. Он отпустил её — последний чёткий обрывок, падая в расплывчатые, давно забытые ощущения, образы родом из детства, но будто и извне. Он шёл, не задумываясь о том, куда хочет пойти. Его вёл ветер, пахнувший пшеницей и успокаивающим солнцем. Три мили на север. Яблоневый сад. Трава почти по колено. Не задумываясь, Люцифер забрался на дерево — оно стало выше и гуще, но все так же располагает к тому, чтобы удобно усесться на широкой ветке в трёх-четырёх футах над землёй. Сквозь только начавшую редеть листву видно, как солнце впитывается в море желтых стеблей.       Как много в каждом из нас? Сотни, тысячи воспоминаний, деталей, оттенков эмоций. Сочетания планов на будущее и видения настоящего, скорби по прошлому. Но Люцифер не скорбил. Он отказался от причастности к событиям, стёр всю боль вместе со всем, что было связано. Всё ладно работало многие года, и он не чувствовал, что лишён чего-то. Он лишь ребёнок, пытающийся защититься. Так и сейчас — он не хочет больше думать об Алане Кобхэме, об испачканных дротиках и сгоревшей мишени. Он бессмысленным взглядом смотрит на затенённые контуры листьев, позволяя затираться мыслям о случившемся, отправляться в дальний уголок подсознания, откуда они не смогут мешать ему, где они покроются пылью, через которую не будут видны.       Но не все всегда идёт по плану. Вместо того, чтобы обесценить то, что ломает привычный мир, он вспоминает то, о чем сумел напрочь забыть. Те пыльные обрывки прошлого, о которых безопаснее было не знать.       Пыль смывается водой. Вода забивается в легкие, и кашлять уже не получается, уже нет смысла — тело сводит судорогами, а грудь будто сжимает железный обруч. Вода задирает свитер, облизывая ледяными руками тело. Собственные руки тянутся вверх, но уже не дотягиваются до воздуха, который пытались схватить раньше. Нет мыслей — только страх, животный страх, нет собственного я, нет малютки Люцифера, что всего минутой раньше стоял на краю гравийной насыпи, всматриваясь в чёрную глубину реки. Тогда у него не было мыслей о самоубийстве, но не было и мыслей кроме смерти. Ведь она окружала его. Въелась в серые тучи над головой, оставила свой запах в каждой из комнат. Являлась ему вместе с Террансом. Отобрала его мать.       В бурлящем потоке он видел спокойствие. Он не удержался, когда земля под его ногами осыпалась, но, падая в ледяные объятия, все ещё ощущал это спокойствие. Оно проплывало рядом, даже когда все сознание съел страх. Обволакивало. Но исчезло в тот миг, когда его руку схватила чужая. Большая. В белой перчатке. Все считали это выдумкой, и лишь Люцифер знал, что существует гораздо больше, чем способны увидеть люди. Он не хотел это знать, не хотел знать ничего о том, что может быть после жизни. Но Терранс Ширли смог стать его другом. Родственник, который явился навестить его только после смерти. Рассказывал истории о том, какими глупыми могут быть взрослые, но никогда не касался его.       Михаил увидел светлые волосы у самой поверхности, лишь на миг, и бросился в воду. Он не был уверен, что сможет вытащить брата, но и поступить иначе не мог. К счастью, тот оказался недалеко от берега, на мелководье. Сил хватило. Хватило и нескольких нажатий на грудь, чтобы вода выплеснулась изо рта, а глаза открылись. Люцифер закашлял. Кашлял сильно и беспрерывно, но Михаил все равно расплылся в улыбке, граничащей с гримасой, и по его щекам потекли слёзы. Он прижал севшего на песке брата к себе. Они дрожали под холодным ветром, насквозь промокшие, с прилипшей к телам сырой одеждой. Не счастье, не горе — всё слилось и нашло выход в их слезах здесь, на берегу, тучи над которым и не думали расступаться. Но это было не важно. Как и не было важно все то, что произошло раньше. Да, весь мир сходил с ума, и печаль пожирала Люцифера, но вода смыла все. Напомнила, что, пусть матери и нет больше, Люци жив. И жив Михаил. И Михаил спас его. Будет спасать всегда. Поступками менее рискованными и отважными, но не менее значимыми.       В тот день, продрогнув до самых костей, Михаил забрался на велосипед, на котором примчал к реке, ведомый яркой, не поддающейся объяснению тревогой. Младший едва справлялся с дрожью, но, усевшись на багажник, заметно притих. Он прижался грудью и щекой к спине брата, обхватив его руками. Всё вокруг застыло в безмолвной мрачности поздней осени. Ноги уже не чувствовали порывов ветра, но в груди зародилось тепло. Михаил тоже почувствовал тепло — скорее, отсутствие жгучего холода там, где к нему прижимался Люци. Тот вполне мог заработать пневмонию, да и сам Михаил тоже, но он не знал, стоит ли жалеть о том, что с собой нет куртки — возможно, те секунды, что он потратил бы на то, чтобы надеть её, могли стоить брату жизни.       Он старался не думать об этом, ни о чем не думать, лишь крутить педали, вкладывая в это все силы, которые стремительно исчезали. Руки, сжимающие руль, онемели, будто становясь его продолжением.       Они добрались до дома. Люцифер слез первым, освобождая брата из цепких объятий, и Майк почувствовал, что кофта на его спине, оставаясь такой же сырой, всё же была намного теплее, чем спереди. Он не знал наверняка, как лучше поступить, но просто полотенце и плед казались недостаточными мерами. Он велел брату подниматься в ванную и сам поспешил следом, однако, ноги не совсем слушались его.       Прохладная вода казалась горячей. Он медленно делал воду все теплее, пока к ногам, стоящим в ванне, не вернулась чувствительность. Душем Майк поливал младшего брата, и внутри возникло неприятное чувство, будто он пытается спасти уже увядший цветок. Люци не отвечал на вопросы, и его затуманенный взгляд пугал почти так же, как прежде мысль о том, что доехать до дома может не хватить сил.       Усадив младшего на диван перед телевизором и укутав принесённым из своей комнаты одеялом, Михаил поспешил в кабинет отца, но его там не оказалось. Зато телефонный справочник был на месте. Позвонив врачу, мальчишка поплелся на кухню. В комнату он вернулся с двумя кружками чая.       Люцифер вернулся со школы с фенечкой. Прошло чуть меньше двух месяцев с тех пор, как он чуть не утонул. Он почти не помнил первых дней после смерти матери. Не помнил, как бесцельно блуждал по улицам, как боялся приходить домой, как разговаривал с призраком. Он помнил, что всё было плохо, но потом по вечерам они стали смотреть мультфильмы. Он, Майки и Гейб. А отец подарил ему новую модель самолёта. Жизнь стала налаживаться. Люци взяли в школу. Одна из одноклассниц показала ему, как плести фенечки, что казалось безумно глупым и девчачьим, но в то же время интересным. И, спустя несколько дней упорного труда, на рождество, он подарил старшему брату свой шедевр, с банальными, но такими искренними словами.       Глухой удар вызвал краткий фейерверк паники. Люцифер открыл глаза, осматриваясь по сторонам. Стемнело. Лунный свет терялся меж деревьев. Парень поднялся на ноги, отряхнул ладонями одежду. Левое плечо тут же разнылось. Он положил на него правую руку и зашагал в сторону дома. То, что он вспомнил, просто переворачивало нынешние представления. Он лишь получил доказательство тому, что призраки существуют. Либо тому, что он был сумасшедшим с детства. Но куда больше удивляло то, что он привык видеть свою семью такой — замкнутый отец-алкоголик и брат, отношения с которым даже осмысливать не хочется. Но раньше всё было иначе. И у него была мать — она есть у всех, но почему-то этот факт просто выветрился из его головы. Он оставался там лишь оболочкой, потеряв всё содержание и глубину.       Люцифер не мог вспомнить, какой она была. Осознал лишь, что за всплывшими сегодня воспоминаниями кроются другие, более ранние и ужасные, к которым он не готов.       — Ты опоздал, солнце, — раздалось за спиной, едва он закрыл дверь. Юноша в непонимании обернулся, и лишь пару секунд спустя до него дошло, о чём говорил брат. Тот стоял у подножия лестницы, скрестив руки на груди.       Первое возникшее желание — просто подбежать и обнять его, несмотря на недавние стычки. Он вдруг увидел в нём того десятилетнего Майка, который был для шестилетки кумиром, самым благосклонным на свете. Иногда до противного правильным, но все равно горячо любимым. Но потом он вспомнил о Мэг. Вспомнил о том, каким высокомерным бывает взгляд его синих глаз. Всё внутри скрутило. Душу выжали, словно тряпку — кратковременное, но непереносимое ощущение. Люцифер молча поднялся в свою комнату, обессиленный наплывом эмоций. Его комната была под самой крышей, потому потолок снижался при приближении к стенам. У обеих стояли кровати — какую он выберет, зависело от настроения и света, падавшего в окно. На деревянных стенах висели рисунки. Над одной из кроватей — ватман с Бриджит Бардо в полный рост, в платье, задирающемся на манер Мэрилин Монро. Оголённые бедра и видимый кусочек нижнего белья часто вызывали у его гостей немые вопросы либо восхищение. Самому же Люциферу давно было плевать на эту красотку. Он рылся в старых рисунках, которые не вызывали ничего, кроме презрения к своим навыкам в то время, но, найдя нужный кривенький портрет, улыбнулся. Парень выбежал на улицу, в сторону башни и ангаров, и позвал старого друга. Сперва неуверенно, чувствуя себя полнейшим идиотом, затем — громче, опасаясь того, что его зов услышат, но в то же время желая этого.       — Терранс! — выкрик в пустоту ночи, оставшийся без ответа; после небольших раздумий, он позвал его так, как делал это в детстве: — Мистер Терранс?..       Глупо. Очень глупо. Люцифер ждал ответа еще минут пять, в какой-то момент подумав, что следует забраться на башню — там они сидели чаще всего, но тут же отказался от этой идеи. Ничего не произойдет, а он слишком устал. Стоило принять душ и лечь в кровать, как он тут же заснул. В этот раз ничего не снилось.