Октябрьское яблоко

      Люцифер лежал в постели с ужастиком. Со всех сторон — идея не лучшая. Он включил прикроватную лампу, методично поглощая страницу за страницей. Да, он мог испортить зрение. Но ему было пятнадцать, он был здоров, и то, что чтение в кровати может заставить его носить очки, казалось какой-то глупой шуткой. Чем-то далёким и нереальным, что может случиться с кем-то, но не с ним. Каждый думает подобное о себе или своей семье, но часто ли так и получается? Будто от того, что ты не можешь поверить, что что-то произойдёт, оно действительно пройдёт мимо, выбрав другую мишень. Как бы не так.       Есть вещи, которые могут произойти с каждым, вроде болезни или автомобильной аварии. Есть то, что не может произойти ни с кем — вроде встреч с призраком, так как оных просто не существует. Но всё опять идёт не по плану. Так что, если Люци нарушает вторую часть выведенной им аксиомы, возможно и первая окажется ложной?       Он не был пугливым. Это повлияло на то, что его лучшим другом стал Дэм — смеяться над ужастиками, с невозмутимым видом делиться историями, что могут вызвать отвращение либо ужас у обычных людей. Так что книги, подобные той, что он читал сейчас, даже не пугали его, практически не щекотали нервы, но доставляли какое-то особое наслаждение. Может, это подростковое? Люцифер прекрасно помнил, как классе в третьем его здорово испугал рассказ одноклассника, якобы видевшего демона в смерче. Либо же тот был рассказчиком получше Говарда Лавкрафта. Но, вероятнее — Люци просто был ребенком. А сейчас — подросток, который не боится общественного мнения, не боится отца, не боится бога, в существовании которого не очень-то уверен, не боится разгоняться на авто до запрещенных скоростей и уж тем более не боится глупых страшилок, чьих-то замечательных выдумок. Он откладывает книгу, гасит свет. Глаза уже закрываются, и в голове мечутся бессвязные образы, намеревающиеся перерасти в сон.       Люцифер слышит своё имя.       Такое уже бывало раньше — будто кто-то вырывает его окликом из едва начавшегося сна, но это ему только слышится. Только кажется, хотя первые пару раз он оглядывался по сторонам. Но теперь он, невольно вздрогнув, укладывается поудобнее. И слышит своё имя вновь. В этот раз списать на собственное воображение сложнее — то, к слову, сильно разогрето книженцией, что лежит рядом. Люцифер садится на кровати. Прислушивается. И вновь слышит, как его зовут. Тонким, незнакомым голосом, доносящимся из окна. Сердце начинает биться чаще.       Это ещё ничего не значит.       Он слышит стук и резко вздрагивает, тут же оборачиваясь к окну. Какой дешевый приём — пугать вот так, но, тем не менее, он работает, вызывая в Люцифере давно забытое ощущение обычного человеческого страха.       Несколько секунд Люц спорит сам с собой, а после подходит к окну, выглядывая наружу. Никого. Ну конечно. А что он ожидал увидеть? Маленькую девочку в белом платьице, парящую в воздухе? Глупо. Но насколько? Учитывая то, что он видел Алана, что он общался с мужчиной, которого никто кроме него не видел.       Глубокий вдох.       Люци открывает дверь, неторопливо спускаясь по крутой лестнице. В какой-то момент он слышит, будто кто-то маленький пробежал внизу, и думает, что ничего страшного — это Рафу почему-то не спится. Но потом он вспоминает, что Раф уехал, и по телу пробегает дрожь.       Дэмиана нет рядом. Поддерживать образ бесстрашного ковбоя сложнее, когда не перед кем. Когда на улице ночь, в доме темно, и ты идёшь один навстречу неизвестно чему, но чему-то такому, чего быть не должно.       Никого и нет. Внизу пусто, и звуки чужих быстрых шагов стихли. Всё, что Люцифер слышал — собственное тяжёлое дыхание. Раз уж он внизу — можно выпить воды. На кухне добавился ещё один звук — гудение холодильника, неприлично тихое. Поставив стакан на стол, Люци отчего-то вдруг решил зайти в столовую. Он все равно не заснёт теперь быстро.       В столовой пыльно. Ей никто не пользовался уже очень давно. Длинный овальный стол, деревянный, со вставками чего-то зелёного. Отполированный до невозможного, но наглухо застеленный пылью, как скатертью. Стулья, застывшие в мрачном ожидании, отчаявшиеся и подозревающие, что они уже не дождутся того дня, когда ими воспользуются.       Люцифер помнил, как катал машину по длинному столу-магистрали. Он и сам уселся на стол, но никому не было до этого дела. Миссис Рейнво поцеловала его в лоб. Стареющая, полноватая, с невероятно добрым лицом. Она поправила шляпку с налепленной на неё бабочкой из атласных лент. Глаза её были полны грусти.       — Осторожно, Люци, — сказала она, и к ней подошла девушка — её дочь, Рейчел. Чуть выше, симпатичнее и стройнее. Едва окончившая школу девица, которая росла практически бок о бок с ним последние года четыре. Хоть она и была миловидна, что-то в ней Люцифера отталкивало. Так что он даже немного радовался, что она уедет. Но расставаться с миссис Рейнво он был не готов. Они уезжали тогда, десять лет назад, в августе. Мама умерла, Рейчел поступала в университет. И милая миссис Рейнво, что ухаживала за домом и всеми ними, не могла отпустить дочь одну. А, может, не могла оставаться в этом доме недалеко от Лоуренса. Люци видел Терранса. Кто знает, что видела она?       Все вокруг суетились. Собирали вещи, готовились покидать дом. Большинство из тех людей останавливались у них только на сезон, который, к слову, не был окончен. И Люци не понимал, почему они все уезжают сейчас, почему отец не против этого, почему никто, кроме миссис Рейнво, даже не попрощался. Он чувствовал себя даже не призраком. Он чувствовал себя пустым местом.       Именно так вспомнился тот день Люциферу, когда он, пятнадцатилетний, стоял в пыльной столовой. Но внезапно он услышал крик за спиной, и новые подробности того давнего лета всплыли в его мыслях.       Он догадывался, от чего все бегут. Он знал.       Воспоминания словно ударили по голове изнутри, как льдины, ударившиеся о берег. Льдины. Его дедушка был моряком. Его мать долго болела, и он не навещал её. С ней был Люци, только Люци, отец пил, жильцы сторонились их, их всех, уже тогда намереваясь уезжать, ибо без надзора Марджори всё быстро пошло на спад. Она болела, и он менял повязки на её голове, такие горячие, опускал их в холодную воду и вновь накрывал её лоб, под которым виднелись ввалившиеся глаза. Люцифер даже не может вспомнить их цвет, не может вспомнить цвет волос — те выпали. Она была бледной и худой, как на картинках о концлагерях. Рядом с её кроватью — кроватью родителей, вторая сторона которой теперь пустовала — стояла хрустальная пепельница, в которую Мардж раньше стряхивала пепел, а теперь — выплёвывала кровавые ошмётки лёгких, кашляя хрипло, надрывно, протяжно, и каждый раз, каждый ебаный раз Люциферу казалось, что она не сможет вдохнуть, что она задохнётся здесь, в этом адском приступе, а он ничего не сможет сделать.       А она не могла говорить. Но хотела сказать, как любит его, Люцифера, и лишь протягивала руку, чтобы коснуться его щеки, но все чаще рука не поднималась выше груди, и она пыталась улыбнуться, но не могла, и её лицо не выражало ничего, кроме того, что жизнь в ней угасает.       Она уже неделю не ела и не пила три дня — Люци знал, он уже мог посчитать до тысячи, но Мардж оставалось намного меньше. Она совершенно не реагировала на его слова или действия, ни на что, и Люцифер помнил, как хотел пойти к Михаилу, чтобы сказать, что мама сегодня умрёт. Он был уверен в этом, но так и не смог встать со стула, который давно уже притащил туда, к которому будто прирос. Он наблюдал, как на её теле появляются фиолетовые пятна — ещё несколько часов назад она сама сняла с себя одеяло, но теперь не шевелилась вовсе. Она отвернулась тогда, и Люци смотрел ей в спину. А когда решил все же заглянуть в лицо, забравшись на кровать, он не встретился с ней взглядом, хотя глаза её были открыты. Они остекленели. Словно нечто, что вовсе не было глазами, будто два камня в глазницах, две стекляшки от разбитой отцом бутылки. Они были синими.       Люци прижался ухом к её груди, повалил на спину. В её плечах что-то хрустнуло. Он положил руку на холодную бледную шею. Он надавил ей — будто на пакет мяса, что достали из морозилки на ночь.       Люцифер вскрикнул.       И она посмотрела на него — своими стеклянными глазами. Костлявая рука, что не поднималась несколько часов, коснулась его лба. Все участки на коже, отмеченные фиолетовым, закровоточили, сперва — будто потея, но вскоре на них начали появляться полосы — порезы от чего-то невидимого. Перед глазами резко потемнело, и прежде, чем окончательно потерять сознание, Люцифер почувствовал, как упал на холодное, начавшее коченеть тело.       Он сжал руками стол. В глазах застыли слёзы. Нос отказывался работать, и Люцифер открыл рот, чтобы сделать рваный, прерывистый вдох.       — Почему ты?!       Люцифер резко обернулся. Никого не было, но со всех сторон нарастал гул голосов.       — Почему ты и твои братья? Почему вы?! Мы не были хуже!       Взрослые и детские вопли складывались в один, который окружал его, и, стерев слезы, Люцифер увидел их. Мужчины, женщины, парни, девочки. В светлых платьях. В комбинезонах. В драных джинсах, с голым верхом, во фраках. Они смотрели на него, и смотрели с презрением. Толпа надвигалась на него, и Люци хотел спросить, о чём они, правда хотел, но язык не двигался вовсе. А толпа двигалась и несла с собой запахи: ванили и сырости, парфюма и разложения, и чего-то ещё, что Люцифер знал, и того, что не знал. Он инстинктивно попятился, запнулся о ножку стула. И прежде, чем упасть, увидел Терранса.

***

      — Люцифер!       Вновь его вырвали, но не из только начавшегося сна, а из глубокой темноты. И голос ему был знаком. Он открыл глаза и первое время вообще ничего не видел, но чувствовал чужую руку на своей щеке.       — Ну же, Люци!       Перед глазами возникло белое пятно, что вскоре приобрело форму лица.       — Ты слышишь меня? Что случилось?       — Я… — это все, на что его хватило, но то — лишь первая попытка. Люци вновь закрыл глаза, а потом попробовал подняться, едва не упав. Но Майк подхватил его, укладывая светловолосую голову на своей груди.       — О Господи. У тебя кровь.       — Мы с тобой одной крови, — ответил Люцифер, выговаривая не все звуки, и хрипло рассмеялся.       Михаилу было не до смеха. Он смотрел на волосы брата. Не мог видеть, какой красной была кровь на них, но мог чувствовать её запах.       — Я посажу тебя у стены. Аккуратно. Не ерзай. И принесу лёд.       Он сделал все так, как сказал. В голове все ещё плавал туман, но прикосновение льда оказалось приятным. Они просидели у стены столовой какое-то время, но воспоминания о случившемся внезапно всплыли. Люцифер вскинул голову, осматриваясь, и та отозвалась жуткой болью.       — Пойдем наверх, Майки.       — Не думаю, что…       — Пойдем, — отрезал Люцифер и попытался встать сам — чужая рука со льдом сползла с его головы, сам он пошатнулся, но не упал. Михаил перекинул его руку через плечо и, поддерживая за талию, повёл наверх, совершенно не понимая, зачем ему это, но зная, что лучше не спорить, иначе тот покалечит себя ещё больше.       Этот подъем удивительным образом сказался на Люци. Остановившись на втором этаже, он, наконец, заметил, каким взволнованным был Майк. Люцифер давненько не видел его таким. Так же младший почувствовал, что, пожалуй, может идти сам, но не стал отстраняться.       — Куда теперь, Люц?       — Не важно.       Михаил взглянул на него с некоторым недоумением, но ничего не сказал и повернул направо. Он довёл брата до своей комнаты, уложил на кровать — Люци зашипел, когда голова коснулась подушки, и положил под неё руку, чуть повернувшись набок. Старший сел на край кровати, все ещё взволнованно смотря на бледное лицо.       — Я в порядке, Майки.       — Свежо предание… — ответил тот, но отметил, что речь Люцифера стала гораздо лучше, практически нормальной. — Я принесу ещё льда.       Он собрался встать, но младший схватил его за руку.       — Не надо. Ты и так мне все мозги отморозил.       Михаил усмехнулся. Он, сам того не замечая, погладил большим пальцем ладонь Люцифера, сжимающую собственную.       — Можно посмотрю?       — Валяй.       Люцифер нехотя отпустил чужую руку, и в комнате вспыхнул свет.       — Ааа! Зачем так светло-то?!— блондин закрыл глаза рукой, тут же утыкаясь лицом в подушку.       Михаил вновь подошёл к брату, чуть наклоняясь, так, чтобы попадал свет. Кровь на волосах уже подсыхала. Её было не так много, как показалось на первый взгляд, да и новой вроде бы не прибавилось. Зато появилась шишка.       — Ну что, доктор, жить буду? — спросил младший, но слова его приглушала подушка.       — Возможно.       Майкл выключил свет. Люцифер сел на кровати, опершись спиной о стену. Он разглядывал комнату — ещё бы. Он не был здесь несколько лет. Старший сел рядом, но прежде, чем так же опереться спиной о стену, мягко поцеловал брата в лоб. Его волосы щекотали щёки, но Люц даже не улыбнулся. Он чувствовал себя таким маленьким. Забыл о том, что случилось внизу, даже ненадолго перестал чувствовать донимающую боль в затылке. Ему просто было хорошо, хоть мир и шёл кругом.       — А где же портрет Мэг на половину стены? — негромко поинтересовался он.       В комнате Михаила намного чище, чем в его — это видно даже при слабом свете луны. Ничего нигде не валяется, стол тоже не захламлён. Только как-то пусто. Эта комната была даже чуть меньше, чем та, в которой обосновался Люц, но выглядела просторнее — возможно, из-за того же пресловутого порядка и наличия только одной кровати.       — Ты дурак, Люци. Ты знаешь это? — ответил старший вопросом на вопрос, и хоть в его голос забрались нотки привычного холода, он всё равно был мягким, как поцелуй в лоб.       — Ого, да это оскорбление века.       Болело всё. На Люцифера внезапно навалилась усталость, будто он и не отдыхал вовсе. Заныли ноги, руки и грудь, а особенно — левая сторона лица. Он взглянул на Михаила — под его глазом тоже расцветал сиреневый фингал, который в бледном свете выглядел тёмно-серым.       Взгляд сполз на чужие губы. Задержался на шее. Люцифер мысленно нарисовал на ней фиолетово-бордовые пятна, которые оставил бы сам, со следами от зубов, и сердце вновь забилось быстрее, что отдалось тупой болью в голове.       Михаил был в пижаме, а пижамой ему служили огромная футболка и шорты, чуть не достающие до колен. Таких красивых колен. Его глаза были закрыты, так что Люцифер позволил себе попялиться на его лицо ещё какое-то время. Он вдруг понял, что если бы не Майки, он, скорее всего, так и валялся бы сейчас на пыльном полу столовой. Все те люди окружали бы его? Почему их не было, когда он очнулся и пришёл Майк? Он видел их?       — Почему ты спустился? — спросил младший.       — Ты кричал, — ответил Михаил, взглянув на брата. — Что случилось, Люц?       — Я не знаю. Я… Мне было плохо, — тут он не соврал. Ощущение страха, боли и отчаяния, захлестнувшее его при воспоминаниях о матери, вернулось отголосками, вновь переворачивая всё внутри. Голова разболелась сильнее. Люцифер инстинктивно схватил брата за руку. Тот не возражал.       Ему стало легче. Хотелось рассказать всё, выплеснуть наружу все воспоминания, страхи и переживания. Но это было плохой идеей. Всё случившееся — безумие. И даже если Майк поверит, Люцифер не хотел втягивать его в это. Не сейчас.       — Почему ты Михаил? — вдруг спросил он. В ушах тут же зазвенело «почему ты?!», но он отогнал это.       — Что? — переспросил старший.       — Почему твоё имя звучит так. Не просто Майкл или Майки, как все прочие, а какого-то хера Михаил.       Поняв вопрос, тот улыбнулся, и улыбка его была столь тёплой и нежной, что даже не верилось, что он на такую способен.       — Так меня называла мама.       Мама. Люцифер опешил. Тёплая улыбка никак не вязалась с тем, что вызвало у него воспоминание об этой женщине. Но и… Он ведь практически ничего не помнил. Только последние дни её жизни. А какой она была до этого? Воскресить образ в памяти не получалось.       — А ты помнишь, как она называла тебя?       Голос брата отвлёк от раздумий, и Люц отрицательно покачал головой, с любопытством ожидая ответа.       — Солнышко. Либо Солнце. Только так, — его улыбка стала ещё шире. — Лет до четырёх ты думал, что тебя так зовут.       Появлению улыбки на лице Люцифера в равной степени поспособствовали как неконтролируемое желание ответить на обворожительную улыбку брата, так и сам факт. Солнышко, блять. Солнышко Ширли.       В архивах памяти вновь что-то сдвинулось, но даже думать об этом не хотелось. Хотелось быть здесь и сейчас.       — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он.       — Когда ты понял, наконец, какое на самом деле у тебя имя, я сказал, что оно — в честь противного кота из Золушки. И ты поверил. Так разозлился, будто это я тебе его дал. Помнишь?       — Хах, нет. Но ты еще раз подтверждаешь, какой ты противный парниша, — Люц довольно неплохо спародировал Бетти Буп, вызвав у брата смешок.       — Полагаю, маме моё имя не очень нравилось, — задумчиво произнес Люцифер. — Значит, его придумал отец?       — Не совсем… — начал было Майк, но тут же осёкся.       — Что? Не отец? А кто же тогда? Как это вообще?       — Отец, но… ты точно хочешь знать, почему тебя так зовут?       — Да, чёрт возьми! И если б я раньше знал, что ты располагаешь такой информацией, я бы до тебя давно уже докопался.       — Отец проиграл в карты. Даже не тебя, а всего лишь возможность выбирать имя, — благосклонно уточнил старший.       — Вот уж спасибо. Это, конечно, намного лучше, — хоть мимика Люца и стала более гневной, долго это не продержалось — на последнем слове он зевнул. — Ладно, а кому проиграл?       — Мастерсу.       Люцифер недовольно застонал. И это выглядело бы как жуткое переигрывание, если б не его общее состояние.       — Что ж, одним секретом меньше, — произнес Михаил, и младший посмотрел на него. Будто бы слишком понимающе, и в какой-то момент показалось, что они могут прочитать мысли друг друга, но тут же это оборвалось. — Пора спать.       — Мне можно остаться здесь? — уточнил Люц. Получив утвердительный ответ, улёгся. Голова тут же закружилась.       Михаил поправил плед, который мелкий так и не натянул на грудь — видимо, его отвлекла боль. Провёл по его плечу, поглаживая, и направился к двери.       Конечно, Люци не надеялся на то, что Майк ляжет с ним. Да и было бы это удобно? Даже если нет, всё равно хотелось. И всё равно так не будет.       — А как же поцелуй на ночь? — шутливая манера, а за ней — действительно интересующий вопрос.       — Я уже целовал тебя сегодня, — отмахнулся старший.       — Если по одному в день, то ты мне должен не меньше тысячи. С процентами! Подсчитаете точное количество, мистер Ширли?       — Просто спи уже, — с явным недовольством и нажимом ответил Майкл, но, закрыв за собой дверь, усмехнулся. Какой же Люци дурачок.       День был действительно тяжёлый. Люцифер пялился в потолок (белый потолок, вау). В голове было пусто, ощущение боли почти сравнялось с общей усталостью. Его быстро затягивало в сон, и он бы заснул через пару минут, если б не открывшаяся дверь.       — Я буду здесь. Если тебе что-то понадобится.       — Но как? Ты же не будешь спать на полу?       — Почему нет? — он принёс подушку и плед с дивана на первом этаже, и от мысли об этом Люци поплохело. Но не могли же они теперь не спускаться вовсе?       — Но это твоя комната, и я хоть не само благородство, но не могу выгнать тебя из собственной…       — Успокойся, Люци. Это не тебе решать.       От таких слов, намеренно что ли подобранных, чтобы побесить, младший аж приподнялся на локте, готовясь к спору. Приподнялся медленно, и соображал не быстро, так что, когда он закончил приготовления, Майк уже обустроил себе импровизированное спальное место. И вот-вот готовая начаться тирада так и не началась — поправив подушку, Михаил подошёл к брату. Он осторожно, но уверенно взял в ладони его лицо, целуя в лоб. Поцелуй вышел долгим и ласковым — то ли от того, что Люци почти спал, то ли действительно — не механическое прикосновение сухих губ, а что-то совершенно нереальное и возвышенное, слишком наполненное чувствами, которые наверняка были известны каждому, но даже названия им найти в тот момент было невозможно. Казалось странным, что слова вообще способны их обозначать. И Люцифер почувствовал себя любимым. Он принял заботу. Он был благодарен. Он растекался в тёплую кашицу от того, как нежно Майк касался его. И он его любил. Любил своего старшего брата всем сердцем, и, когда Майкл аккуратно оборвал поцелуй, который стоил тысячи обычных, завершая его словами, которые Люц почти не осознавал, внутри разливалось невероятное спокойствие и ощущение безопасности. Это было одно из ярчайших переживаний того лета.       — Ложись, Люци. Отдыхай, — тот опустился слишком послушно. — Позови меня, если что-то будет нужно.       Младший ничего не ответил. Оно и к лучшему.       Михаил лёг на половину пледа, что принёс с собой, и укрылся другой. Казалось, что он заснёт быстро, но нет. Похоже, чтобы оказать такой чудодейственный усыпляющий эффект, его поцелуй вытянул всё желание спать из самого Майка. Парень долго лежал без сна, обдумывая множество вещей, но главным образом гадая, что же случилось с Люцифером. Зачем тот вообще пошёл в столовую, которой они практически не пользуются?       Рука свисла с кровати. Какое-то время Майк просто смотрел на неё, а потом вспомнил одно из старых фото. В фотоальбоме, что раньше лежал там же, где и пластинки, был снимок совершенно не из тех, что обычно делают семьи. На той карточке были лишь две руки — рука Майкла, безвольно свисающая с кровати, и ухватившаяся за неё маленькая ладошка Люци. Ему тогда даже не было года, и сам Майк почти не помнит себя в то время, но снимок есть. Как и была их нужда друг в друге, всегда.       Михаил протянул руку. Его ладонь сжимает чужую, почти такую же большую.