Октябрьское яблоко

      Майкл шёл неспеша, окидывая взглядом витрины, а Люцифер крутился неподалёку, то нетерпеливо уходя вперёд, то задумчиво шагая рядом.       Младший почти не сомневался в том, что Майки заставит его показаться врачу, но он не думал, что они поедут в Канзас-Сити, где седовласый доктор сообщит им, что Люц получил небольшое сотрясение мозга. Он не ожидал того, что Михаил отмажется от дел на весь день, спихнув их на Зака. Люцифер слышал, как строго Майки сказал в телефонную трубку об этом, только слова были заумнее и приличнее. Тогда Люци стоял в дверях комнаты брата, вслушиваясь в его разговор, и глупо улыбался. В глазах тоже сияла радость. Он важен.       Голова немного кружилась, но в основном с утра, к обеду это почти прошло. Шишка жутко болела, если к ней прикоснуться. Но Люцифер не прикасался, и настроение у него было хорошее. Ещё бы. Он выбрался куда-то дальше Лоуренса, да ещё и с братом, который забил на работу, чтобы побыть с ним. Видя счастливую моську младшего и то, как он вытанцовывал, не в силах идти как нормальный человек, Майкл засомневался, что освобождать себя от работы на весь день было так необходимо. Но действительно было нужно показать его врачу, и кто знает, что тот сказал бы. Как Люци чувствовал бы себя. Так что лучше присмотреть за ним. А если присмотреться прямо сейчас, можно увидеть, как шевелятся его губы, а голова покачивается в такт песне, звучащей в ней. Ему настолько радостно? Скучно? Он хочет, чтобы Михаилу было стыдно за него? Кто разберёт. Так что проще всего сделать вид, что ничего не замечаешь.       Пройти мимо мороженщика Люцифер просто не смог. А Майк смог, но Люци это не сразу заметил. Он задумчиво переводил взгляд с одной мороженки на другую, в итоге взяв два пломбира в вафельном рожке, один — шоколадный, второй — ванильный. И пошел к брату, находу начиная один из них.       Михаила он нашел не сразу. Тот стоял, чуть зайдя в переулок у цветочной лавки, и неотрывно смотрел на лилии. Большие белые цветы, будто только что собранные в букет. В небе скопились тучи, отчего все тени растворились, и свет стал спокойнее, прохладнее, словно ветер. И лилии в этом бледном свете действительно смотрелись великолепно, выделяясь своей белизной над серостью дня. Но белизна эта не была вызывающе яркой. Она была спокойной. Величественной. Солнце выглянуло из-за туч на миг, вычерчивая тени на длинных лепестках.       — Почему говорят, что суп едят, если по большей части его можно выпить? — нарушил молчание Люц. — Твоё мороженое сейчас совсем растает.       Михаил повернулся к нему. И, если присмотреться, можно было заметить улыбку на его лице. Больше в глазах, чем на губах. Что ж, и то неплохо. Он взял предложенный десерт, тоже белый, и в этот момент в голове Люцифера будто сработал фотоаппарат. Идеальная композиция. Цветы, мороженое, пряди темных волос, сдвинутые ветром. Серо-синие глаза, улыбающиеся, и такое же серо-синее небо над головой. Люцифер застыл на несколько мгновений, даже удивившись такому сочетанию, а после откусил смачный кусок пломбира, тут же замычав, ибо холод от него был болезненным, но приятным.       — И ты серьёзно намереваешься стать пилотом, не понимая, почему суп едят, а не пьют? — с более явной улыбкой спросил Михаил, проходя мимо брата и направляясь дальше.       — Пилотом, Майки. Не поваром и не лингвистом. А эрудиция… — Люци сделал акцент на этом слове, и Михаил, не сдержав смешок, ткнулся носом в мороженное. Заметив это, младший не закончил свою речь, тут же заливаясь смехом.       — Хотел посмеяться надо мной, но выставил посмешищем себя! Гейб будет в восторге, когда узнает!       — Посмешищем, — уточнил Михаил, выудив из кармана платок и вытирая им нос и губы. И хоть это было уточнение, звучало оно совсем не вопросительно. Скорее, угрожающе.       — Вау! Это что, надушенный платочек Мэг? Пахнет самой юностью и блядством, верно?       — А ты проверь, — и Майк прижал кусок ткани к его лицу, как раз той стороной, которой вытер следы мороженого, оставив его на коже брата липкими пятнами.       — Эй! — запротестовал младший, стараясь отпихнуть чужую руку. — Я тут тебя угощаю, и это твоя благодарность?!       — Ну что, пахнет блядством?       Люцифер даже опешил, но ненадолго, выбрасывая в ответ первые пришедшие на ум слова:       — Ага. Только, похоже, это от тебя.       Воцарилось молчание. Люци подумал даже, что брат выбросит своё мороженое, что непременно разбило бы ему сердце. Но Майкл не поступил так жестоко. Он лишь вытер лицо младшего чистой стороной платка, что не избавило от липкости, но хоть немного улучшило ситуацию.       Люцифер прищурился — «это ничья, детка».       Михаил подмигнул ему.       Щеки Люцифера заалели. То ли от вспыхнувшей ярости, то ли от того, что Майк напоследок их хорошенько потёр.       Дождь любезно подождал, пока парни съедят мороженое, а после намочил их волосы и рубашки — Майк настоял на том, чтобы Люц тоже вырядился в оную. Младший особо не сопротивлялся. Её тёмно-зелёный цвет странным образом оттенял глаза и придавал Люцу вид того, кем он и являлся — школьника. Он не понимал, как это работает. Да, он частенько рисовал людей, но как-то не придавал большого значения тому, как их меняет одежда. Эксперименты с этим начались не так давно.       Люцифер выглядел как школьник, но чувствовал себя ковбоем, когда стоял в больнице, просунув большие пальцы в петельки для ремня. Михаил чувствовал себя неловко под пристальным взглядом доктора, что скользил от одного Ширли к другому — оба лица освещались практически идентичными фонарями по левую строну.       «Только бы он не подумал, что у нас в семье проблемы»       И пусть то, что они дрались — очевидно, Майкл не стал бы приносить брату такой вред! При нём тот ронял голову только на песок.       Впрочем, им повезло — промокли не так сильно, потому что машина была недалеко. Они вернулись к ней, прикупив прописанное доком лекарство. В основном витамины, которые, кстати, рекомендовано пить обоим (мне не нравится Ваша бледность, Майкл). Больница, прогулка до аптеки, которая затянулась из-за мороженого и любопытства, дождь, а теперь — магазин. Да не простой. Люци нагло воспользовался тем, что оказался в Канзас-Сити на машине. Майк с интересом наблюдал за ним, пока тот перебирал тюбики краски. Но краски можно донести и в рюкзаке, а вот холст — другое дело.       — Когда ты в последний раз рисовал на холсте? — поинтересовался Майк, когда младший выбирал между двумя практически одинаковыми оттенками синего.       — Месяца два назад.       — И что же это было?       Люцифер пожал плечами, даже не взглянув на брата.       — Облака.       Он действительно любит облака. Небо. Какой-то практически маниакальной любовью. Его всегда восхищали необъятные небеса, хоть он и знал, что те — лишь несколько километров атмосферы со сгустками испарений, а за ними — космос, мысли о котором завораживают ничуть не меньше.       Будь то алый закат или белёсое утро, ясный безоблачный день, сиреневые сумерки или серый вечер — небо оставалось восхищающим, всегда. Расположение облаков, их формы, их окрас — неповторимы в каждый отдельный миг. Сочетание грозовых туч и белой сахарной ваты, отчего-то зависшей над головой. Миллионы звёзд. Солнечные лучи, вырывающиеся из огромного пятна всевозможных бело-голубых оттенков. Молнии, рассекающие черноту. Небо всегда было прекрасно, и Люцифер не мог не любоваться им. Как не мог не любоваться братом. И он, конечно же, рисует то, что ему нравится. Хотя при первых попытках нарисовать небо он был разочарован (с Майком, кстати, та же история), он продолжал это делать. Стараясь успеть, пока его прекрасные натурщики не уплыли куда-то. Он научился добавлять тени, делать переходы цветов плавнее, придавать объем. И несколько раз не побоялся взять холст — вдохновение настолько переполняло его, что альбомного листа или даже ватмана явно было мало. В те дни все было серьёзно. По-настоящему. И хоть Люцифер не записывал себя в художники, в такие моменты он чувствовал, что занимается тем, чем нужно. Тем, что приносит небывалое удовольствие. А потом, когда картина была закончена, падал на кровать, не смывая краску с перепачканных рук, и фантазировал, все ещё смотря в окно. Когда воображение успокаивалось, читал учебники. Последний — по аэродинамике. Он наверняка воплотит свои фантазии в жизнь, это лишь вопрос времени. Время, упорство, ум — он станет пилотом. Что бы там кто ни говорил. Люц будет поднимать огромную послушную махину в воздух и не важно, будет он доставлять людей в другое место или в мир иной. Он станет ближе к облакам, и все виды, о которых только фантазирует, будут его обыденностью. Люди будут ему аплодировать. Или кричать в ужасе. Всё равно.       А отец узнает, что Люцифер может чего-то достичь.       Как-то раз Дэм, увидев его работы, посмеялся над тем, как они однообразны. Люцифер снисходительно отвесил ему подзатыльник. Что тот понимает? Наверняка есть идиоты, которые и о картинах Айвазовского скажут то же самое. И если б Дэм действительно сказал о них такое при Люци, то получил бы уже весомый тычок локтем в рёбра или пинок под зад. Потому что это уже кощунство. Потому что его работы Люциферу действительно нравятся. Он чувствует, что тот художник — его родная душа, хоть он и не видел море много лет. Небо — море, которое всегда рядом. И оно тоже может бушевать.       У Люцифера есть работа, на которой много чёрного и тёмно-синего. Самолёт летит сквозь бурю, до земли тысячи метров. Вокруг буйствуют молнии, и одна из них успевает попасть на холст — она явно вспыхнула недавно, позади и левее самолёта, преисполненная яркости, всего доля секунды ещё — и грянет гром. Но как бы ни бушевала природа, самолёт невозмутимо летит вперёд. Его свет упрямо отталкивает черноту ночи и позволяет видеть облака вокруг. Правое крыло разрезает одно из них — то рассыпается на серые хлопья, лёгкость которых Люцифер смог передать так, как хотел.       По пути домой братья заехали в продуктовый и на заправку — от запаха бензина вновь кружилась голова. Люц не говорил об этом — вообще ничего не говорил, так что пару раз ловил на себе взгляды Майка, когда они стояли на перекрестках у созревающих светофоров.       — Расскажешь, как прошла игра? — поинтересовался старший, когда они миновали Де Сото.       Люцифер выглядел так, словно его окатили водой — встрепенулся, подобрался, превращаясь из желе, размазанного по сидению, в статного юношу. Всего пара секунд раздумий, и последовали объяснения, почему в проигрыше нет его вины, перетекшие в описание ключевых моментов матча, потом — менее интересных, но столь детально расписываемых, что в какой-то момент рука Майкла почти потянулась к приёмнику, чтобы его выключить. Он не очень хорошо разбирался в бейсболе. Плохо знал ребят из команды Люци и совершенно никого не знал из команды противников. Он давно запутался в видах питчей и, если честно, даже начал немного забывать правила. Но иногда монотонные пересказы и размышления сменялись восхищённым повествованием, и в такие моменты Майк старался взглянуть на брата. Он слишком любил огонь в его глазах.

***

      Люцифер принес альбом с намерением вновь взглянуть на своих бейсболистов. И Алана. Хотелось посмотреть на это лицо здесь, дома, при свете дня, когда Михаил вновь играет что-то весёленькое рядом. И он сделал это. Чужой портрет не вызвал никаких особых чувств. Разве что мир вокруг на секунду показался эфемерным, а собственное существование — большим вопросом. Глупости. Люцифер перевернул лист, приступая к штриховке одной из наиболее удачных вчерашних зарисовок. Но здесь, в прохладе дома, эти каракули уже не так цепляли, да и музыка не навевала мыслей о спорте. Вообще ничего не навевала. Она была фоном, как жужжание мух, не слишком раздражающее, но и не впечатляющее. Но, наверное, это ненадолго. Обычно Майк рано или поздно начинает играть то, что звучит приятнее, а порой и то, что очень даже нравится Люциферу. Взгляд на брата — сидит, как всегда, с идеальной осанкой, будто проглотил железный штырь. Рук с этого ракурса не видно. А Люци вдруг чувствует, что хочет их видеть. Он перетаскивает кресло, приподняв пару ножек и будто вытанцовывая с ним — привычное действие, на самом деле. Ставит его справа от Майка и садится, впиваясь в брата взглядом. Длинные пальцы, крепкие руки. Сосредоточенный взгляд, чёрные ресницы, сомкнутые губы. Край распахнутой рубашки, небрежный пучок волос на макушке. Столько деталей, но объединяет их одно — изящество. Люцифер переворачивает лист.       Очередная соната. Люцифер её не знал. Он слышал эту мелодию много раз, но не назовёт ни композитора, ни названия. Он не отличит Шумана от Шуберта, да и надо ли? Классическая музыка не воспринималась им в штыки, но часто казалась скучной. Он не видел красоты в этой неестественной глуповатой радости. Ля-ля-ля. Он видел красоту в каждом изгибе сосредоточенного лица Михаила. В каждом движении пальцев, лёгком, будто бы невесомом, но достаточном для того, чтобы эта огромная деревянная бандура, именуемая роялем, издавала нежные весёлые звуки. Или более глубокие, печальные, или какие ещё угодно.       Лист бумаги лежал на коленях младшего, забытый. Люциферу не нужно было постоянно смотреть на брата, чтобы воспроизвести его черты. Он их знал. Но всё же смотрел на него. Хотел уловить мельчайшие оттенки настроения, отражённые в мимике. Хотел запечатлеть их, но забылся и просто любовался.       — Может, перестанешь на меня пялиться? — с долей недовольства спросил старший.       — Нет.       Михаил вздохнул.       — Ты меня отвлекаешь. Я, конечно, понимаю, что тут тебе рисовать особо некого, но сколько можно, Люц? Позови свою ненаглядную Джо или Дэна. Или нарисуй облака, пейзаж, что угодно…       — Нет. Хочу тебя, — ответил Люцифер, ненадолго сжав зубами кончик карандаша.       В этот раз Михаил вздохнул рвано, глубже и медленнее. Он закрыл глаза, принявшись играть давно знакомое произведение. Его лицо выглядело расслабленнее, но все равно сохраняло какую-то серьезность, что была на нём практически всегда. Ярче или бледнее, но она оставалась, говорил ли тот с Люци или с отцом, или ел, или читал газету. Всегда. Как неоспоримая черта характера, как крест, который он несёт. Однажды Майк заснул в кресле, и Люци все равно видел в нём остатки той серьёзности, почти растаявшие. Она въелась в него, как масляная краска въедается в руки и одежду. Но есть ли растворитель? Может ли эта серьезность оставить его? Люцифер подумал о том, как выглядит лицо брата, когда тот уединяется в комнате или ванной, чтобы сделать себе приятно. Остаётся ли на нём серьёзность, когда он кончает? От одной этой мысли, скатившейся от красоты в банальную пошлость, Люцифер почувствовал возбуждение. Так подростково.       И все же… Нет, Майки не всегда был таким. Воспоминания текли медленно. Те, что крутились в голове чаще остальных, вытягивали за собой другие, почти забытые. Из-за последних ночей Люци чувствовал себя будто больным амнезией. Многие фрагменты его прошлого скрывались за ширмами, и желания заглядывать за них особо не было. Ширли боялся того, что ещё может там увидеть. Но интерес перевешивал. И за одной из потёртых тряпок времени скрывалась его улыбка. Совершенно радостная и беззаботная улыбка девятилетнего Майка, его смех, руки, прижимающие к себе, не дающие ударить за то, что…       — Эта музыка тебя не так вдохновляет? — донёсся до ушей голос, вырывая Люци из воспоминаний.       — Меня вдохновляет не музыка, а ты, — ответил парень, взглянув на рисунок и тут же поднимая взгляд к синим глазам. — Ты красивый. Ты не понимаешь, насколько красив. Просто не понимаешь.       Михаила словно ударили по голове. Он поднял одну бровь в насмешливо-недоумевающем жесте, хотя пульс, казалось, подскочил на сотню ударов, а желудок опустился куда-то к пояснице.       — Будь здесь хоть Афродита или Аполлон, или гребенная Фэй Данауэй, я все равно рисовал бы тебя, потому что мне нравится в тебе всё.       Так, это уже слишком. Маска насмешливости трещала по швам, и Михаил чувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел, а в голове творится полнейший хаос.       — Как художнику. Поэтому кроме характера, конечно. Временами ты мудак. И я ненавижу тебя за все те разы, когда ты меня не слушал, или избегал, или заставлял делать что-то. И фингал этот тебе идёт. И сам ты идёшь нахуй.       И вновь из крайности в крайность. Люцифер привык. В груди будто что-то вибрировало, когда он говорил брату о его красоте, и он полагал, что с возвращением разговора в более привычное русло обзывательств это пройдет, но нет.       Младший вновь взялся за рисунок, как ни в чём ни бывало набрасывая линии поверх друг друга.       Михаил ничего не сказал. Он вновь отвернулся к роялю и, прежде чем поднести руки к ряду клавиш, сглотнул. Мимолётный взгляд Люцифера уловил движение его кадыка вверх-вниз.