Саксофобия.

      — Отпустите, — голос Чонгука замирает в окончании слова. Как и, следом, полноценное тело — тоже.       Побледнел. Руки, ноги, лицо меркнули глиной, тело не двигалось, а сердце абсолютно забыло, как показывать признаки жизнеспособности своей. Парня спасли. Кто его спас? Это и пугает. Невиданная чёрная тень стояла над ним. Держала своими огромными руками тело его, не двигалась, не дышала, наблюдала свысока.       У сероволосого одубевают конечности. Луна, что выплывает из контура волос,       означая при этом, что особь имеет волосы,       бело слепит глаза. Ситуация лишь на момент заставляет прийти в себя. Дальше он обратно замирает. Слова произнести — не произносятся. Дыхание забивается, а парень и его не слышит. Он максимально пытается пошевелиться, жалко сдаваясь, осознавая противоречия самому себе же.       — Так хочется обратно в воду?       Минута молчания.       Чонгука передёргивает, прокручивая в голове слова принадлежащие его державшему. И вправду. Почему это он вертится? Они в центре реки, где глубь, и Гук может утонуть — любое лишнее действие приведёт к этому. Он должен благодарить и просить отнести его на землю. Не засматриваться во всякие тени, представляя под ними самые ужасные существа, ведь, должно быть, им будет неприятно. Вестись вежливее. Ему ведь, чёрт побери, спасли жизнь.       Спасли же?       Стоп.       «Мы в центре реки, где глубь, и я могу утонуть».       Пробирает осознание.       — Как Вы стоите на глубине? — Чонгук открыто выдаёт страх.       Руки особи, которая держит, дрогнули. Напуганный уже не так переживает за мифическую нелогичность, как за то, что запереживали ещё помимо него. Значит, есть чему? Что-то идёт не по плану? Длинные руки сжимают ткань, которая покрывает мифическое создание,       а значит, она имеет одежду.       Чонгук уже не ожидает ответа. Крепко вцепившись в чужую ткань, он, сцепив зубы, безрезультатно успокаивал сильно бьющуюся пульсацию, которая отдавалась прямо в грудь, запястья и виски.       — Мы на берегу, Красиво выступающий.       Обладатель серых волос не замечает своего перемещения на землю. Он стоит спиной к реке, в голос оттуда вслушиваясь, руками, перекрестив их спереди, теребя кожу — способ не поддаться страху.       Забывает, как думать и подозревать о том, что всё это не могло ему вот так показаться. Что-то да мифическое произошло. Или он вправду всё лишь навыдумывал?       — Красиво выступающий, — повторяет за словами невиданного Чонгук, туго голову назад повернув так, что виднелся из под волос всего один его глаз. — Это Вы ко мне, — не спеша, — так обратились? — любопытствует.       Ледяные пальцы содрогаются, переставая теребить кожу, а расширенный ранее зрачок суживается к пределу.       — Извините… — движет всего губами. — А Вы случайно, — пересыхает в горле, — не видели, — его настолько протрезвело, что парень даже не дождался слов чужого, — здесь змея? — не моргает.       Отчаяние.       — Видел.       Надежда.       — Вправду?! — парень моментально оборачивается к облику, поближе к воде. Глаза сверкают, светятся. Они ужасно перепуганы. Но насколько страстно наполнены верой. — Где? Когда? Он в порядке?! — уймы вопросов не дают волнующемуся шанса вдохнуть. — Расскажите мне всё, что знаете, — уверенные реплики превращаются в слабые. — Прошу Вас… — Чонгук мечется между разочарованием и надеждой.       Его голова становится опущенной, а руки упавшими к коленям. В них парень изогнулся, судорожно глядя в воду.       — Вот он, — ни разу не сменив спокойного тона за сегодня, существо со старым голосом мягко гласило о приятном.       — Вот он? — цитирует Гук, надежде так и не проверив.       Поднимает голову. Хватается руками за лицо.       Всё… чёрное. Чонгук не видит ни особи, ни змея, ни реки, ни неба. «Всё чёрное», — про себя тихо шепчет, страху дав волю пробежаться мурашками от головы до пят. Он максимально аккуратно суживает глаза, пытаясь что-то разглядеть, как вдруг резко вскрикивает, тут же закрывая ладонью рот ещё крепче. Его коснулись. Ледяная с минимальной теплотой рука не грубо обвила Чонгукову. Ему молвили:       — Он у меня за спиной, — опять. Голос максимально одинаковый. Спокойный. — Я храню его давно, — ему рассказывают так, будто ведают сказку. Такую, которую не слышал до него никто, и поэтому тихо, лишь бы история была поведана единому. — Он с мизинец порвался ветками, приняв царапины, но, не касаясь частностей, в порядке, — хрипит с привычным спокойствием невиданный, отвечая на вопросы напуганного. — Хочешь забрать его?       Исполнителя теребит. Его конечность онемела на месте касания, а взгляд пусто направился в неизведанную сторону.       Вдруг луна между деревьев выходит. Такая же: голубая, серая. Она беззвучно гласит о видении неба, открывая его в безграничной красоте всему живущему. Парень глядит пару мгновений туда, затем резко возвращает взгляд.       Не может быть… В горле пересыхает.       — Красивый… — его разум затмевает, будто бы луна повоздействовала не только на небо. Ранний страх обретает новое название — чувства, и теперь Гук не боится, а восхищается. Он прошедшим мгновением назвал мужчину стариком. Мужчину — луна отзеркаливает в воде свечение своё, и как удобно оно падает на особь. Это мужчина. Чонгук будто падает в сновидения и заглядывается каждым моментом, не понимая, что с ним творится в сию же секунду. От неразума приоткрывает рот, теряет контроль. Заколдовывается и чуть не сваливается с ног. Луну прячут облака, и обычное деяние чувства страха становится на прежнее место. Он закрывает рот, тряся головой и приходя таким образом в себя. Продолжает дрожать, но утешение заставляет внушить его себе, что другой ведь не страшен. Не страшен, а… и тут он теряется. Чонгук не помнит каким был он. Только что был «он» помнит. — Хочу.       Всё также находясь на грани паники,       не чувствуя ни касаний, ни землю под собой,       танцор сухо лишь отвечал на вопросы.       даже не подозревая, что ждёт его.       — Возьмите, — безэмоционально и кратко слышит в ответ.       Всё вправду настолько просто?       — Ладно… — почему-то заплетаясь языком, Гук решил лучше задумываться, как забрать быстрее бы Папайруса и убежать отсюда, больше никогда не возвращаться.       Он слабо тянется вперёд за попавшей во взор наконец-то руке,       означая при этом, что особь имеет нормальные человеческие руки,       что держала в себе столь родную Гуку вещь, и затаивает дыхание от предстоящего момента.       Змей расцветает во всём размере, падает на него свет ночи. Парня глаза тоже. Он расширяет пальцы, с желанием наконец-таки охватить ими друга, забрать, отнять, обнять… Как особь:       — Станцуйте для меня завтра, — в свет ночи падает её прядь. Она блестит.       — Чт– — у Гука в голове сейчас сцена объятий и никаких планов на завтра, никаких разговоров с чужим. Он глупо пытается затмить отрицательный ответ вопросом, но стоило начать, как почему-то неосознанно заканчивает озвучиванием мысли. — Нет. Мне важно лишь его забрать, — глаза сверкают. Кроме летающего, Гук слеп и глух ко всему.       Он не знал, какую глупую ошибку совершил.       — Нет? — руки, пододвигающиеся к сероволосому, остановились. — Нет, выходит, — голос грустно осел. Да не так даже грустно. Что-то выше этого. Потускнел, разочаровался, умер. Звучание было такое, будто невиданный верил в чудо, и вот перед самим осуществлением его оно растворилось. Словно последняя просьба, которую желал попросить больше миллиона лет, оказалась оттолкнутой. Словно последнюю надежду у него разорвали на глазах. — Тогда… — В чонгуковых глазах отражается змей. — Мне придётся, — Чонгук расплывается в улыбке, — придётся, — такой безнадёжный тон голоса, казалось, для мужчины даже не был возможен. Чонгук тает от соприкосновения друга со своими пальцами, — не отдать его, — существо без шанса на другой исход забирает змея и хватает крепкими руками плечи тянущегося.       — Что вы–       Чувства .       Сердце страдает. Мышцы слабеют. Сила не знает,       Голос.       что песня сильнее, мелодия красивей, Гук в неё впадает.       Манипуляция.       Руки слабеют, они отдаются, а тело становится его.       Танец.       И вот тот танцует и не понимает, как разум затмился у него. …       Тихо. На природе спокойно. В гармонию шума воды, переплетенной с листвой, дополняется кузнечик. Из ниоткуда встают светлячки, посмотрев со стороны, их бы можно было сравнить с отзеркальем в небе звёзд. Природе спокойно, всё отдыхает, лишь двое в озере переживают.       — Вы, — Чонгук долго тянет, вверх боясь посмотреть. Глаза падают лишь на их руки, — поставили меня в позу танца, — и моментально затихает на минут последующих десять. Этот деятель и слова боялся обронить, телом, да что там.. пальцем пошевелить! Что-то непонятное с его разумом и сущностью творится сегодня, и Гук, боясь, не узнает себя. Он делает глубокий вдох. Всё равно, что будет неприятно, всё равно, что дерущие чувства захватят его — он будет бояться, будет дрожать, зато будет собой.       В жизни так важно помнить своё искреннее настоящее личее. И тот, кто обретает его, поистине счастлив.       А Чонгук готов на это всегда. Был.       Ярко светящиеся звёзды, бриллиантовым светом отблескивающая из-за месяца река, волнующаяся, на своём говорящая зелень — деятельность природы — остановилась. Всё в момент обрело неизменный, казалось, расслабляющий покой, но для Чонгука этот момент обрёл название смерти. Все слишком подозрительно спокойное.       Его зрачки расширяются, когда, отвлекаясь от неистинной погоды, он вспоминает, что над ним стоит невиданный. Чувствует: его спину, что держится на расставленных друг от друга ногах, держит огромная, вовсе не напряжённая, рука; изгиб от спины, со стороны точно, полумесяцем ведёт к высоко над собой поднятой руке, которую тоже держат, и Чон может ощутить своими пальцами руку держащего ещё сильнее.       И в этот момент сероволосый забывает как это — быть собой. Как ему реагировать? Свой Чонгук, это когда он дома, когда просыпается после обеда, прошлой ночью долго засидевшись перед окном, пытаясь срисовать со звёзд танец и осуществить тот в голове, когда слепо надвигается к ванной и нарочно холодной водой плещет себе в лицо, бодрясь, когда, выпив воды, разминает сначала кисти, потом всё тело, следом танцует. Танцует-танцует. Разговор у него проходит на языке танцев. И льётся эта история губами до той поры, пока деятель искусств не устанет, не сядет за своё обычное, видами манящее, окно, не засмотрится в прекрасное небо, не увидит в белых звёздах новый пишущийся танец, — Гук живёт в этом круговороте.       Разговор на языке танцев — а настоящий? Когда происходит общение между двумя или более людьми — это что? Чонгук не разговаривал ни с кем на протяжении уже нескольких лет. «Пойдём, Папайрус», «Ты поела, Родная?» — единое, что парень привык слышать из своих же уст. Он не эгоист, не иностранец, нем. Ему просто… не с кем разговаривать.       Как при происходящем прямо сейчас, когда подобного не случалось, когда ни намёка на должность выдавать из рта звуки не было годами, быть собой?       Чонгук потерялся. Какие бы эмоции, когда незнакомый мужчина держит тебя в танцевальной позе на воде ночью, не собираясь, по силе сжима ясно, отпускать, у человека были, будь это не потерянный Чонгук?       Абсурд какой-то.       — Мне… — долго тянет автор, только что придумавший глупую отмазку, в предвкушении её озвучить, — неудобно, — молвит.       Единственное, что пришло на ум. Надо же разбавить ловко грызущую от неловкости тишину. Парень надеется, что его поймут. Или хотя-бы услышат. А ещё лучше — отпустят домой. И всё это закончится.       У него бегают мурашки от происходящего. Тело начинает неприятно затекать в дискомфортном положении, и существо, будто это прочувствовав, даёт ему желанную свободу. Почти.       — Не уходите, — не успев встать, Чонгука рукав тянется на месте, не отпуская его в движение, умоляя подождать.       — Я не уйду без змея, — поражается собственному смелому тону; у парня несколько темнеет в глазах.       Голос особи, не увидятся они больше, не вспомнят, ̶е̶с̶л̶и̶ ̶Ч̶о̶н̶г̶у̶к̶ ̶с̶е̶г̶о̶д̶н̶я̶ ̶н̶е̶ ̶у̶м̶р̶ё̶т̶, в памяти завяжется на всю жизнь. Диалог с одной репликой от каждого произошёл потрясающе быстро. Парень проигрывает в голове сказанное чужим только после и сам себе признаётся, что никогда этого не делал, никогда не чувствовал подобного от восприятия. Ему не говорили, будто поют. Голоса не звучали так восхищённо, странно, необычно. От молчания перехватывает дух. Когда не знаешь, кто тебе молчит, — страшно. Тогда всё странное и необычное уходит на второй план.       Хочется увидеть лицо. Танцора так потряхивает от осознания, что он видел. Видел, но не запомнил. Прошла разве секунда? Разве у него провалы в памяти? Разве… нечто непознанное способно стирать памяти? Сероволосый столько пытался, и сейчас, когда они стоят напротив, непосредственно. Заметить глаза, уловить, как выглядит нос, познать новую форму губ, хоть что-то! И не потому, что ему интересна была его внешность, а чтобы… не бояться.       — Как Вас, — начинает невиданный, протягивая руки, возможно, пытаясь покрыть ими чужие, но Чон, одёргиваясь, заставляет говорящего закончить заикаясь, — зовут?       Слишком много сегодня произошло контакта. Для жизни Чонгука слишком.       — Чонгук, — не прошло и секунды. Потерявшийся себя не понимает, как позволяет себя вести так, как сейчас. Он не привык к цивилизации, обществу. И теперь стыдится за то, что так легко отвечает на все поставленные ему вопросы, утеряв давно умелось, как вестись в таких случаях по-иному, как сохранять личность, общаться, думать, а что озвучивать.       — Чонгук, — у обладателя имени ноги слегка шатаются, озвучил его имя чужой. Голосом своим, — я поистине всем сердцем прошу прощения у Вас за всё то, как вёл себя и что сумел запугать. Простите, я– — у него пересыхает в горле постоянно, и он почти что не задыхается в постоянных глотках. — Мне очень сложно сейчас что-то объяснить. Но очень скоро, обещаю, я приведу Вас в ясность, — невиданный призрачно задерживает гукову одежду на краях, что тот даже не замечает, как сильно его не хотят отпускать. Тело разворачивается, не смея руки на чужом не оставить, а разворачивается в следующий миг уже со змеем. Ещё пишущийся часами тик — и вот обладатель стоит уже со своим драгоценным в руках. Обладатель, прижимаясь, слушает дальше. — Меня не станет здесь через три дня, — пощадивший голос молвит трагично. — Но если Вы придёте, — всё не может закончить предложение. Останавливается на последних словах, затихает. Особи тон дрожит, и силы изменить это не появляются. Она будто жалеет и наказывает саму себя за смелость отдать причину неухода танцора — змея — и остаться после этого лишь в надежде, что ей ответят взаимностью, — Вы сделаете что-то неземное, — он таинственен и непонятен. — Всего танец… — но ему, почему-то, — пожалуйста, — хочется довериться.       Таинственного голос потух. Как месяц за облаком, как звук бегущей воды, бабочка, узнавшая, что живёт всего день. Особь сказала больше, чем должна была. Сделала больше. Её рука по рукаву чонову ослаблено съехала. Убралась. Исчезла. «Всего танец», — пропелось в голове Гука, отбилось эхом по вискам, груди и сердцу. Глаза поднялись, грустно пытаясь уловить взгляд особи, понять её, как всего одинокая луна открылась на месте невиданного, как будто бы его там и не было…

Продолжение следует…