Чего не хватает диктатору?

      Гермиона переоделась в простое белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек, заплела в волосы ленты и даже ущипнула себя за щёки, вставая перед большим зеркалом на цыпочки. Белые носочки с кружевными рюшами мило смотрелись на ножках. Она обулась в голубые туфельки Мэри Джейн, застёжка которых была в виде золотистой божьей коровки. Круглые маленькие серёжки-гвоздики с розовым кварцем закончили образ.       В любом случае, он поведёт её куда-нибудь недалеко, а даже если не поведёт, то они трансгрессируют. Джинсы, конечно, удобны, но всё-таки июнь подходил к концу и становилось жарко. Хорошо, что Антон и Корбан купили ей одежду, иначе она ходила бы здесь голышом.       Том был в библиотеке. Стоял у полок с книгами, выбирал что-то. Гермиона подошла ближе и увидела маленький томик стихов Байрона, который он тут же закрыл и положил его в карман своего пиджака.       — Нравится романтизм? Я не заметила.       Лёгкая улыбка коснулась его губ.       — Ты меня совсем не знаешь.       Гермиона в ответ только многозначительно хмыкнула и закатила глаза. Конечно-конечно, она его не знает. Ну да, ну да. Обманывайся больше и дальше.       Ладонь у Тома была холодная и сухая, будто он простоял на морозе без перчаток. Тонкая улыбка таяла на глазах. Гермиона еле выдерживала то, как он сжимал её ладонь в своей. Казалось, его ледяной холод от руки, через кожу, передавался и ей, поднимаясь всё выше и выше.       На улице было жарко, шумно и даже немного пыльно. Омытые ещё недавно листья, переливавшиеся в солнечных лучах, сейчас были какими-то тусклыми.       Том отвёл её к машине, водитель, который, казалось, был и вовсе немым, без каких-либо приказов со стороны хозяина, увёз их подальше от особняка.       Лондон был живым и многолюдным. Жара в городе ощущалась не так мягко, но всё равно люди сидели в открытых кафе, пили прохладительные напитки и ели, беседовали, гуляли и смеялись. Куда-то спешили. Их жизни были абсолютно наполненными. А Гермиона… она только час назад смогла полноценно дышать.       Гермиона смотрела с завистью на свободных людей. Мечтала встретиться с Луной и мальчишками, точно так же пройтись по улицам, поесть мороженое, выпить чая со льдом и покататься на качелях в парке недалеко от дома. Гермиона хотела посидеть в тишине, ощущая только шум города. Понять, что прямо сейчас, если ей что-то не понравится, она сможет развернуться и уйти.       В её взгляде была та самая тоска. Она ненавидела даже стекло машины, что, казалось, было непреодолимой преградой между ней и свободой.       Том нажал на кнопку, заметив то, как Гермиона смотрит на улицы и, видимо, решив, что ей жарко. Стекло плавно опустилось. В лицо дунул лёгкий ветерок, заигрался в её волосах, одарил лаской бледные щёки. Гермиона улыбнулась, высунула руку наружу, подставляя её под поток быстрого воздуха.       Машина подъехала к перекрёстку. Загорелся красный свет — автомобиль остановился — всё стихло.       Гермиона убрала руку, положила на свои колени и стиснула кулак, а потом его медленно расслабила. Это слишком явное проявление чувств, слишком сильное. Он не должен был их увидеть. Гермионе стало противно. Сердце глухо забилось, когда машина тронулась с места и ветер снова ударил в лицо.       Они приехали на вокзал через несколько минут. Тот самый, с которого Гермиона садилась на поезд и отправлялась в Хогвартс. Кингс-Кросс был огромным. Тяжёлые металлические конструкции держали на себе стекло, которое блестело на солнце. Было людно и шумно. Люди приезжали и уезжали, спешили с большими чемоданами и, наоборот, совершенно без багажа.       — Железно-дорожный вокзал — твоё любимое место? — спросила Гермиона, когда вышла из машины.       — Не совсем.       В два десять десять отправлялся прямой дневной поезд до Хогсмида. До его отправления оставалось около получаса. Том купил на него два билета и сел рядом с Гермионой на скамейку. На платформе девять и три четверти было спокойно и безлюдно. В конце платформы лежала утренняя газета, будто белое пятно. И, когда подъезжал поезд, она, гонимая поднятым воздухом, отрывалась от земли и летела несколько метров, прежде чем снова приземлиться.       — Это — твоё любимое место?       — Нет, — Том убрал руки в карманы брюк и наклонил голову, глядя на начищенные до зеркального блеска носки своих туфель.       — Хогвартс — твоё любимое место?       Том отрицательно покачал головой и усмехнулся.       — Запретный лес?       — Нет.       — Чёрное озеро?       — Не угадала.       — Хогсмид?       Том вдруг засмеялся, запрокинув голову:       — Опять мимо.       — Сладкое королевство?       — Я не люблю сладости.       Гермиона рассерженно вздохнула. Он ей не расскажет, куда её везёт? У неё нет денег на обратный билет, а ещё нет палочки, хотя несовершеннолетним не разрешалось использовать магию вне школы… Гермиона задумалась, поэтому, когда поезд прибыл, она ощутимо вздрогнула.       — Пойдём.       — Мы, правда, поедем на поезде?       — Почему нет? — Том показал билеты кондуктору.       — Добро пожаловать.       Том обхватил Гермиону за талию и подсадил на ступеньку. Это было мимолётное касание, но отрезвляющее. Его пальцы крепко и уверено сжимали её, впиваясь в кожу. Интересно, останутся ли от его рук следы?       Гермиона вздохнула. Он поднялся следом за ней и прошёл в тамбур. Самый обычный поезд, в котором каждый год Гермиона ездила в школу. Каждый год возвращалась назад домой. Она знала, какой вагон занимали слизеринцы. Том вёл её туда. Он открыл первое купе и сел справа от окна. Гермиона нерешительно осмотрела купе, не зная, куда ей сесть. Том указал на место напротив рукой.       — Это моё любимое место, — Том обратил свой взгляд в окно. — По крайней мере, одно из немногих.       — То есть? — Гермиона всё же села рядом с Томом, а не напротив него. Если бы она сидела напротив, то пришлось бы смотреть ему в глаза постоянно, а этого Гермиона не хотела делать. Ей было как-то неудобно, что ли.       — Этот поезд. Это купе. Это конкретное место. Напротив всегда сидел Абраксас, а рядом — Антон. В том углу — Эйвери. Они болтали, не переставая, а я слушал и смотрел в окно. Знаешь? Я был старостой и мне нравилась моя комната. Ну, она была первой только моей комнатой. Раньше у меня такой не было. Можно сказать, что и она была моим любимым местом. И место за столом в Большом зале тоже. Между Долоховым и Малфоем. А ещё… подоконник на третьем этаже, там было удобно читать. Хогсмид я никогда не любил, а всё потому, что там острее всего чувствуется одиночество, особенно зимой. Не то чтобы я не выносил одиночество, совсем нет, просто… — Том нахмурился. — Забудь.       — Нет, мне интересно. Продолжай.       — Тогда было тяжело. Я хотел иметь семью, как у всех, кто меня окружал. И я им завидовал. Нашёл как-то родственников по материнской линии, это стоило мне особого упорства и труда. Оказалось, что я им особо не нужен. Они… Как бы выразиться правильно? Не желали знать о моём существовании. А мой отец… Он, скорее всего, даже не подозревал о том, что я существовал, что мать в итоге от него забеременела. Я не осуждаю, это просто факт. Но наше с ним родство очевидно — я на него очень похож, — Том замолчал. Молчал он долго, глядя в окно на изменяющийся пейзаж, а потом вдруг сказал абсолютно бесчувственно: — Я убил его.       Гермиона забыла, как дышать, когда Том наклонился к ней и положил на её плечо голову.       — Взял палочку и… — он вывел рукой руну запретного заклинания, — …всё. Он упал замертво, с глухим ударом. А я не смог остановиться. Ярость затмила всё. Я бил его труп, измазался в его крови, его лицо я исполосовал, хотя, закрывая веки, я всё ещё могу вспомнить его пустой стеклянный взгляд, обращённый в потолок. Я не люблю отцовский дом, но иногда провожу там несколько дней. Запираюсь в дальней спальне и забываюсь на время. Там я могу не надевать маску. Забыть о ней на время.       Гермиона сглотнула. Её лицо было бледным, губы казались обескровленными, а в глазах застыли слёзы:       — О, мой отец не достоин ни одной твоей слезинки. Он бросил мою беременную мать без гроша в кармане в Лондоне, хотя и она была в этом виновата, но всё же, — Том стёр с её щёк большим пальцем слёзы и облизал его. — Не бойся, тебя я убивать не собираюсь.       — Сколько тебе было, когда ты его убил?       — Шестнадцать.       Том был ровесником Гермионы тогда. Это пугало до смерти.