Звучи!

      Соседом Хосока оказался невысокий заспанный парень по имени Мин Юнги, с которым они столкнулись на кухне, когда Чон показывал Тэхёну их небольшую съемную квартирку, с окнами на тихий зелёный дворик, располагавшуюся в стареньком малоэтажном доме, неподалёку от кофейни.       На известие о новоявленном поселенце Мин только лениво почесал воронье гнездо на голове, сделал глоток кофе из пожелтевшей от частого использования кружки и сказал, что обдумает эту новость позже, так как сейчас у него случилось долгожданное рандеву с музой. И сурово предупредив, чтобы никто не тревожил его по пустякам, он по-стариковски прошаркал к своей комнате и с чувством захлопнул за собой дверь.       — Так и живём, — весело пожал плечами Хосок и как ни в чём ни бывало продолжил свой рум-тур.       Категорически отказавшись от предложенного ему места в хозяйской спальне, Тэхён заверил, что прекрасно обойдётся и матрасом в гостиной — ущемлять Хосока ещё больше в его личном пространстве у Кима не было никакого морального права. Однако Чон, добрая душа, помимо постельного белья умудрился всучить ему ещё и парочку своих толстовок, вдобавок к нескольким футболкам и штанам, справедливо ссылаясь на то, что не будет же Ким теперь всё время расхаживать в одном комплекте своих дизайнерских шмоток, а так на первое время у него будет хоть какая-то одежда.       Уже ночью, когда Тэхён ворочался с боку на бок, пытаясь забыться сном, из темноты на него выплыла пара горящих ярко-жёлтых глаз, чуть не оформив ему билет на тот свет — перепугался он, конечно, будь здоров. Оказалось, что это та самая нелюдимая Ёнки*, про которую Хосок рассказал ему ещё по дороге к дому, а также, смеясь, поведал историю её появления в их скромной обители.       Так же, как и Тэхёна — какая ирония — Ёнки брату ещё котёнком подсунул Чонгук, найдя ту жалобно мяукающей в мусорном баке.       — Почему он не оставил её себе? — спросил Ким.       — Куда ему было? Он тогда в общежитии жил, с животными там, сам знаешь, всё строго. Пришлось мне её у себя приютить. А теперь, когда у Чонгука появилось жильё, она уже к нам привыкла. Незачем бедняжку тревожить, да и с Юнги они очень сдружились — один характер на двоих. — Он хохотнул.       Сделав круг почёта вокруг матраса и настороженно обнюхав его со всех сторон, Ёнки, к изумлению парня, взгромоздилась ему на грудь, свернувшись на ней серым калачиком. Веса в ней было немного, зато приятная тяжесть и тепло подействовали на Тэхёна успокаивающее, и, сам того не заметив, он довольно скоро провалился в царство Морфея.

***

      Тэхёну пришлось познакомиться с тряпкой, шваброй, а ещё кучей других бытовых принадлежностей. Но из-за трепетного желания ответить своим благодетелям добром на добро, он быстро учился и трудился на совесть. Да и самому ему очень уж пришлась по душе лёгкая и светлая атмосфера, царившая в «Зелёной лампе», главным создателем которой был сам её лучезарный хозяин.       По утрам — а вставали они с Хосоком очень рано, чтобы успеть к открытию испечь первую партию фирменных круассанов и вафель — здесь вообще творилось какое-то волшебство: в воздухе с нежными утренними лучами, просачивающимися сквозь высокие оконные стёкла, мешались запахи сахарной пудры, фруктовых джемов, шоколада и свежего кофе. Заходящие сюда сонные и ссутулившиеся под тяжестью предстоящих хлопот посетители, получив свой маленький кусочек вкусного счастья, приправленный заразительной улыбкой и поддерживающим словом хозяина Чона, выходили уже окрылённые и шли дальше передавать эстафету тепла этому миру.       В перерывах между пиками, которые приходились на завтрак, обед и ранний ужин, сюда любили захаживать местные пенсионеры. Они были весьма словоохотливы и с радостью делились историями своих жизней, а изголодавшийся по глубокому общению Тэхён внимал им с живым интересом, чем снискал себе любовь и признание пожилых посетителей. Среди них встречались прелюбопытные личности, например, одна возрастная пара соединила в своём союзе моряка дальнего плаванья и поэтессу. От первого молодой человек много узнал про быт и нравы разных народов мира, а благодаря второй — принялся за то, чем не занимался уже много лет, — начал писать стихи. Выходило сыровато и корявенько, но пожилая мадам заверила, что потенциал у него есть, и ещё какой. Главное, что в его строчках жила пронзительная искренность — а это, по её мнению, и было самым главным.       На выходных, а с наступлением летних каникул и по будням, к ним с подмогой захаживал Чонгук, сменяя брата на посту главного баристы, так что работавший пчёлкой Хосок мог позволить себе немного времени на себя, хотя могло показаться, что быть в разлуке со своим детищем ему мучительнее, чем работать без передыха. В такие дни Тэхёну приходилось чуточку сложнее обыкновенного, ведь Чон младший, в отличие от своего брата, за словом в карман не лез.       Что за человек был Чон Чонгук? Резкий и грубый, временами вспыльчивый и нетерпимый — эту сторону он показывал Киму чаще всего, — но иногда, когда к ним заходили верные клиенты или хорошие знакомые, удавалось подглядеть и другую его грань, смешную и весёлую, даже искренне участливую. Вообще шутил Чон всегда и везде, только с Тэхёном шутки частенько были на грани фола, но он старался не принимать их близко к сердцу, всё-таки храня в сердце благодарность и помня, кому он обязан своим нынешним положением.       Лучше понять колючего парня помог его брат, поведав, как в детстве над Чонгуком издевались из-за по-кроличьи выпирающих зубов и щуплого телосложения, вот он и навострился махать словесной саблей, раз физически не мог дать отпор. Только вот с годами щуплость ушла, сменяясь хорошо сложенным, подтянутым тренировками телом, и зубы стали скорее изюминкой, чем недостатком, а язвительная, подтрунивающая манера общения никуда не делась.       Чонгук был натурой увлекающейся и щепетильной, стремящейся довести всё до идеала. Это касалось всего: работы, учёбы или хобби. Тэхёна восхищали те серьезность и самоотдача, с которой он выполнял всё, за что бы ни взялся, и как-то подсознательно даже начал перенимать его пыл.       Имея два формальных выходных в неделю, Тэхён и их проводил в кофейне. В обществе людей ему было спокойнее, когда как в одиночестве его душили тяжёлые мысли и чувства, которые теперь он потихоньку учился переплавлять в творчество, но и это удавалось ему далеко не всегда. Будет враньём сказать, что он не вспоминал и не плакал по ночам в подушку — оскомина предательства и отвержения всё ещё отравляли его душу. Однако, медленно и помаленьку, он всё же оттаивал, согреваемый живящим теплом «Зелёной лампы». Происходящее сейчас по-прежнему казалось ярким, красочным сном из какого-то далекого, полузабытого детства. Чудилось, что вот ещё чуть-чуть и он точно проснётся в своей привычной черно-белой реальности.

***

      В конце июля братьев Чон мать позвала в деревню, куда уехала жить в родительский дом после смерти мужа, собирать клубнику — рядом с местным поселением располагалась большая клубничная плантация, и помогающим в сборе урожая ягоду продавали в полцены. Те, в свою очередь, дали клич друзьям, и вот они уже веселой компанией, водрузив себя на минивэн, карабкаются по серпантину промеж зелёных сопок и спускаются к колосящимся в низине, залитым водой полям риса.       На призыв ехать в деревню помимо Тэхёна и Юнги отозвался ещё и Пак Чимин, также работавший ранее в кофейне, но вынужденный оставить её ради той должности, к которой шёл очень долго — его наконец взяли стилистом в один из модных корейских глянцев, а лодырничать там не приходилось. Чимин был очень приятным, улыбчивым парнем, говорившим с сильным пусанским акцентом, что довольно странно сочеталось в нём с изящной, миловидной внешностью**. К чрезвычайному удивлению Кима они были очень дружны с Чонгуком, а он-то считал, что у Чона устойчивое предубеждение ко всем «сладеньким» мальчикам.       Старшие Чоны, как и большая часть деревни, жили в добротном кирпичном доме с черепичной, в традиционном корейском стиле, кровлей. Дом был хоть и одноэтажный, но довольно большой, и в отличие от мизерных городских квартир здесь было где развернуться. Простор, чистая синева безоблачного неба и единение с природой — Тэхён мог понять миссис Чон, променявшую жизнь в современном, но суетливом мегаполисе на этот скромный уголок земного рая.       Вывалившихся из минивэна подле ворот парней громким лаем встретила свора собак, а если точнее, одна корги и пять её малюток-щенят. Тэхён повыше поднял переноску с Ёнки, которую пришлось взять с собой, уже представляя, как будет тискать этих малышей, когда у него наконец освободятся руки.       Оставив вещи и перекусив легким завтраком, который для них сварганила миссис Чон, ребята вооружились кто широкополой соломенной шляпой, кто просто бейсболкой, и отправились через слепящее желтизной рапсовое поле на клубничную плантацию, где и провели всё дообеденное время. Общими усилиями клубники удалось насобирать целых двенадцать вёдер, часть из неё должна была пойти на заготовку варенья, другую часть планировалось использовать в кулинарных целях в кофейне.       Тэхёну, бывшему всегда городским мальчиком и не знакомому с дикой и прекрасной в своей первозданности матушкой-природой, всё было любопытно, всё было в новинку, и всё-то ему до определенного момента нравилось и вызывало исключительно восторг и восхищение. До того самого момента, пока увиденная им в канавке на рисовом поле пиявка не привела его в состояние близкое к обморочному.       — Это ты ещё мокриц не видел! — с довольной ухмылкой отозвался пожёвывающий травинку Чонгук. — У нас в погребе их тьма-тьмущая. Показать, как вернёмся?       Сглотнувший вязкую слюну Тэхён отчаянно замотал головой и пристроился поближе к Хосоку, который и вывел их с Чимином (Юнги остался дома на дневной сон) показать окрестности да искупаться в местной речушке.       К речке они вышли через чернолесье, где время от времени всё же встречались редкие сосенки. Берег возвышался над поверхностью метра на два, но к воде имелся довольно крутой сход на узенькую полоску песчаного пляжа, где они и расположились.       — Помнится, тут где-то была тарзанка, — оживился Чонгук, всматриваясь в нависшую над берегом мощную ветку коренастой сосны. — Вот же она! — И скинув с себя футболку и шорты, он быстро припустил вверх по склону.       Ухватившись за деревянную перекладину и хорошенько разбежавшись, с громким криком «Банзай!», Чонгук бомбочкой плюхнулся в воду, подняв над рекой фонтан искрящихся на солнце брызг. Выплыв обратно на берег и вытряхивая на ходу из ушей воду, он с самодовольной лыбой вернулся к ним.       — Водичка просто улёт! Есть ещё желающие попрыгать? Может, белоручка? — Он стрельнул плутоватым взглядом в сторону застывшего статуей Тэхёна. — Если ты, конечно, не боишься.       — Тэ, если не хочешь — не прыгай. Не надо вестись на его детские провокации, — попытался встать на сторону Кима старший брат.       В неясном порыве доказать Чонгуку, что он не такой трус и сноб, каким тот его считает, Тэхён с вызовом встретил насмешку в его глазах:       — Ни капли. Я хочу с неё прыгнуть.       — Милости просим. — Опять начав театр одного актёра, Чон, словно придворный, согнулся перед ним в поклоне, указывая в сторону тарзанки.       — Какие же вы всё-таки дети… — тяжело вздохнул Хосок, закатывая глаза и отворачиваясь.       Вместе с Чимином, который тоже выказал желание испытать экстремальное удовольствие, они двинулись следом за Чонгуком. Чон очень лаконично и доходчиво объяснил, как удобнее держаться и как правильно толкаться, чтобы улететь подальше от берега. Первым, с пронзительным визгом, в реку полетел Пак, тут же выныривая и заливисто хохоча — тарзанка явно пришлась ему по вкусу.       — С меня едва не слетели трусы! Давайте скорее сюда! — весело прокричал он из воды.       — Не передумал? — спросил Чонгук испуганно взиравшего вниз с края обрыва Кима, ловя раскачивающуюся маятником между пустотой и берегом перекладину.       Тэхён отрицательно покачал головой, его эмоции были парализованы щекочущим под ложечкой страхом, а реальность начинала напоминать самовоспроизводящуюся киноленту.       — Только после вас, — криво ухмыльнулся Чонгук, протягивая ему тарзанку.       Парень принял её и, с трудом оторвав взгляд от блестящих весельем глаз Чона, отступил для разбега на несколько шагов назад. На деревянных ногах он преодолел путь по усыпанной иголками земле, сильно толкнулся, и, уже в полёте разжав руки, ухнул солдатиком вниз. На пенящуюся поверхность Тэхён выныривал уже широко улыбающийся и опьянённый бурлящим в крови адреналином.       Тут в воду неподалёку с громогласным улюлюканием вошёл Чонгук, вызвав у держащихся на поверхности поплавками Чимина и Тэхёна новую волну смеха. Тот, показавшись из глубины, тоже присоединился к их небольшой счастливой истерии. Как же здорово! Пускай вода, чтобы Чон там не напел, из-за сильного течения была далеко не парное молоко, но бурлящие эмоции на раз перекрывали все физические неудобства. Это-то и подвело.       Когда они уже гребли к берегу, стопу Тэхёна неожиданно скрутила сильнейшая, пронизывающая тысячей игл, судорога. Стон боли тут же захлебнулся в обжигающем глотке речной воды. Схватившись за ногу и практически без единого всплеска, молодой человек тут же с головой ушёл под воду. Да, в отличие от фильмов, где люди тонут громко бултыхаясь и крича, в реальности всё происходит до страшного бесшумно.       Тэхён успел хорошенько перепугаться и наглотаться воды, прежде чем чьи-то руки не вытянули его обратно на поверхность.       — Граблями не маши! Иначе стукну по башке, чтоб не мешал мне себя спасать! — Чонгук развернул его спиной и уложил голову себе на плечо. — Спокойно. Дыши. Я с тобой.       Уже на мелководье попытка поставить Кима на ноги потерпела провал, поэтому, выругавшись и подхватив тщедушное тельце на руки, Чонгук понёс недоутопленника на полотенца, где давно изошёлся от волнения Хосок, наблюдавший за развернувшейся операцией по спасению с берега.       Тэхён приходил в себя, постепенно начиная распознавать и декодировать импульсы, которые посылало ему тело. Вот он вдруг ощутил трение своей голой кожи о чужую, прохладную и влажную. В месте, куда он упирался плечом, раздавались гулкие удары — это билось о грудную клетку ускорившее ход из-за стресса сердце. Взглянув из-под мокрой, налипшей на глаза чёлки вверх, Ким как будто впервые увидел скуластое и очень мужественное с такого ракурса лицо Чонгука, который хмуро глядел вперёд себя.       — Почему спасаешь меня всегда именно ты? — просипел парень охрипшим голосом.       — Таков уж, видимо, мой несчастливый жребий. — Чон глянул на него своими чернющими глазами сверху вниз. — Только ты это… не вздумай в меня влюбляться. Я тебя предупредил.       — И не подумаю! — задохнувшись от возмущения, Тэхён поспешил увести взгляд.       Хосок, суетливо растиравший его спину полотенцем, всё причитал без остановки, что с самого начала знал, что эта затея плохо кончится. Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, Чон младший взирал на эту картину без единой эмоции. В который раз обведя почти полностью нагую фигуру Тэхёна взглядом, он наконец выдал:       — Неудивительно, что у него ногу свело — он же тощий, как смерть, да и авитаминоз на лицо. Он у вас там вообще что-нибудь ест?       Тэхён получше запахнул на себе полотенце — ему стало стыдно, ведь он зачастую пропускал приемы пищи, бывало, забывался так, что мог не есть целый день напролёт и не чувствовать голод.       — Твой бывший точно был с педофильскими наклонностями, ни у одного нормального мужика на такую костлявую задницу даже б не встало. — Эта фраза почему-то больно резанула по сердцу, и Тэхён сильно прикусил щеку изнутри.       Прошло где-то полчаса, как они сидели на пледе и грелись на уже почти вечернем солнце. Устроившийся рядом Чимин весело щебетал о всяких мелочах, чем даже поднял взгрустнувшему Киму настроение — а вообще ему можно, он же только что чуть не утонул! Тэхён больше слушал, чем говорил и всё рассматривал чужое, с милыми, детскими щёчками и пухлыми губками, лицо, время от времени зеркаля парню его заразительную улыбку. Тут Пак неожиданно провёл рукой по его голени, восторженно вскликивая:       — Какая гладкая! Ты чем-то удаляешь волосы? Воском? Или, может, лазером?       — Лазером, — нехотя отозвался Тэхён, вспоминая, как решился на эту болезненную процедуру ради Йохана.       — Я вот тоже планирую, но никак не могу решиться. Это больно?       — Приятного мало.       — А «там» ты тоже сделал? — Чимин толкнул его плечом, с живым интересом уставляясь парню куда-то в область паха, чем заставил его густо покраснеть.       Стоявший этим временем впереди, спиной к ним, и следящий орлиным оком за купающимся братом Чонгук, который до этого делал вид, что болтовня парней его нисколько не интересует, вдруг решил вклиниться:       — Я бы в жизни никому не позволил стрелять лазером вокруг моего драгоценного ануса! Вы, ребята, кто на это решается, точно не в себе.       — Ой, ханжа-а! — нараспев произнёс Пак. Он поднялся с места и, по-кошачьи потянувшись, повис у Чона на шее. — Я ещё не встречал того, кому бы не нравилось, чтобы у его партнёра «там» всё было гладенько…       Смотря на золотистую кожу Чимина, на его в меру мускулистую фигуру — оказалось, что парень занимался в танцевальной студии, где они с Чонгуком и познакомились, — и сравнивая её со своей, а ещё вспоминая об отросших, неряшливо смотрящихся корнях волос, Тэхён впервые в жизни ощутил себя невзрачным, гадким утёнком.       Лежа глубокой ночью, опять мучимый бессонницей и тревогами о так и не вернувшейся к вечеру домой Ёнки, Тэхён слушал сумасшедший стрекот цикад, смешивающийся с периодически раздававшимся похрапыванием Юнги. Из восточной комнаты, где их решено было положить на ночь, устроили целое лежбище котиков — ребята штабелями легли в ряд на матрасы, единственным отколовшимся был Хосок, который ушёл спать в гостиную.       Тэхён, думавший, что ему одному не спится в такой поздний час, вздрогнул, стоило соседствующему с ним Чимину вдруг резко подняться. Он аккуратно переступил через Кима и устроил возню, пытаясь пробраться под простынь к недовольному этими действиями Чонгуку.       — Чим-Чим, вали к себе, — сквозь сон буркнул парень, скидывая с себя руки, кажущиеся во влажную летнюю жару нестерпимо горячими.       — Я соскучился, — тихим шёпотом ответил ему не намеренный отступать от задуманного Пак, всё-таки подкатываясь под чужой бок и обнимая Чона поперек живота. — Чонгука… Может, мы возобновим нашу дружбу с привилегиями? У меня так давно никого не было… Я скоро на стенку полезу, — жалобно заканючил парень.       — Дай мне поспать. Обсудим всё завтра.       — Я рассчитываю на тебя, Чонгук-а.       Послышался звук чмока, и всё опять замерло. Тэхён лежал, тараща глаза в тёмный потолок и переваривая только что полученную информацию, не понимая, почему она так сильно его взбудоражила.       Второй день они все провели как-то порознь. Чонгук с Чимином поехали на велосипедах в соседнее село, на рынок, где продавали свежие овощи и мясо — сегодня вечером планировалось устроить шашлыки на мангале; Хосок, Юнги и Тэхён помогали миссис Чон закатывать в банки клубнику, а уже ближе к вечеру, Кима увлёк показать сад дедушка Квон. Почему-то из всех прибывших гостей пожилой мужчина выделил именно его — должно быть, у Тэхёна и в самом деле имелся какой-то доселе неизведанный талант покорять стариковские сердца.       Пока они ходили меж увешанных всё ещё зелёными гранатом, айвой и грушей деревьев, мистер Квон рассказывал Тэхёну, которому всё-таки удалось отловить одного щеночка корги, что носились маленькими ураганчиками по двору, историю их семьи. Оказалось, что когда-то давно Квоны были зажиточным кланом феодалов, но всё разрушилось во времена японской оккупации, когда отказавшиеся подчиняться новой власти предки были лишены всех своих земельных угодий и отправлены скитаться по миру. С тех пор жили они скромно, если не сказать бедно. К счастью, их дочери удалось поступить в университет, где она и познакомилась со своим будущим мужем — головастым парнем из интеллигентной городской семьи. Он в своё время много сделал и для родителей супруги: отстроил дом, помог наладить хозяйство. Жаль, что судьба-злодейка забрала его так рано. Когда тот ушёл, Хосоку было шестнадцать, а Чонгуку не минуло и десяти. Ещё какое-то время мать с детьми жили в Сеуле, но когда старший сын кончил университет, женщина продала их квартиру и помогла ему открыть своё дело, а сама уехала обратно в деревню. Чонгук тогда ходил в хорошую старшую школу и решил остаться в городе с братом — так было больше шансов поступить в престижный вуз, что у него в итоге и получилось.       Тогда Тэхён решил расспросить про старенькую тойоту Чона, оказалось, что это была машина его отца, купленная за совершенно баснословные по тем временам деньги — автомобиль-то был импортный и один из лучших в своём поколении. По словам дедушки если Хосок пошёл в мать, то Чонгук был просто вылитой копией своего почившего отца, не только внешне, но и характером, и будто имел с ним мистическую, духовную связь, во всём стремился быть на него похожим и дорожил каждой оставшейся от него вещью, одной из которых и была машина.       Открывшаяся на жизнь братьев ретроспектива несколько ошарашила Тэхёна, сам он никогда не чувствовал себя частью большой, уходящей корнями в века семьи. Он всегда был чужим даже для своих близких, неприкаянным, без крепкого и надежного тыла, как солдат, одиноко стоящий на линии фронта под названием жизнь. Возможно, именно это и подтолкнуло его тогда в объятия Йохана, от которого он впервые в жизни испробовал ласку.       Одним из громадных минусов деревни были комары. Пока они гуляли в саду, Тэхён не заметил, как одна из этих кровожадных тварей укусила его под бровью, отчего у него тут же вспухло верхнее веко, сильно наплывая на глаз. Помощь пришла откуда не ждали:       — Лови, одноглазый Джо! — Чонгук просто не мог не отвесить в его сторону какую-нибудь издевательскую шуточку, зато снабдил охлаждающим гелем от укусов насекомых. — Мне всегда помогает.       — Что-то не видно, — хрюкнул, вороша угли в мангале, Юнги, пока они устраивались вокруг разведённого неподалеку костра. — По-моему, на вас с Чимином по дороге с рынка напали какие-то комары-мутанты, в жизни не видел таких устрашающих гематом.       Ненароком бросив взгляд на шеи ухмылявшихся парней, Тэхён понял, что Юнги имел в виду: их кожа буквально цвела пышным цветом от верениц свежих засосов. Пойманные врасплох, они ни капли не смутились, но всё же надели толстовки, чтобы не светить своими «отметинами страсти» перед старшим поколением.       Мясо вышло просто превосходным, оценили все. Уже сидя в узком молодежном кругу — старшие решили не стеснять их своим навязчивым присутствием, — Юнги с Чонгуком посокрушались, что не додумались взять гитары, тогда в ход пошли байки и забавные истории из жизни. Затронули и тему знакомства Тэхёна с Чонгуком:       — Из-за тебя я тогда между прочим чуть не завалил зачёт по коммерческому праву! — обратился Чон к незнающему куда деть себя от смущения Киму. — Если бы не выручивший меня Намджун, не знаю, что бы я делал!       — Намджун это тот самый высокий и сексапильный интеллектуал в очках, который приезжал на день рождения Хосока в прошлом году? — оживившись, Чимин поднял голову с плеча Чонгука, на котором до этого удобно её устроил. — Он уже вернулся из Штатов?       — Имей совесть! — обратился к нему Чонгук, возмущенно скидывая чужую руку со своего бедра и отодвигаясь вместе со стулом подальше.       — Ревнуешь, что ли? — захихикал Чимин, придвигаясь обратно.       Тэхён, не смевший до этого в открытую пялиться на эту парочку, не сдержался и впервые посмотрел на них сквозь стреляющее искрами пламя костра. Он уже не слышал, в какое русло повернул разговор, сделавшись будто глухим. Всё, что он видел, было то смеявшееся, то хмурящееся, то оживлённо вскидывающее брови лицо Чонгука, озаряемое дёргано пляшущими всполохами огня. Тут их взгляды случайно пересеклись, и Чон вопрошающе дернул подбородком, как бы спрашивая: «Чего тебе?» Тэхён нервно помотал головой и, будто пойманный за руку воришка, сжался в комок, уставляясь себе в колени.       Его сердце норовило проломить грудную клетку, а руки безбожно дрожали. Он знает, что значит это сердцебиение, и, кажется, у него большие проблемы…

***

      Так мышцы пресса напряжены, поясница не прогибается… не прогибается же? Шея в нейтральном положении. Ниже… Ещё ниже… Капелька пота скатилась по виску, нестерпимо щекоча кожу — ему бы почесать, как следует, да руки заняты. Теперь плавный выдох, начинаем движение наверх, и… О, нет!       Тэхён с грохотом выронил на пол гантели, которые держал до этого по одной штуке в каждой руке, пытаясь повторить упражнение «становая тяга», подсмотренное у одного ютуб-тренера, и со стоном схватился за прострелившую болью поясницу. Спазм не проходил, и тогда он встал на четвереньки, надеясь хоть так снять напряжение с поясничного отдела.       — Какая интересная поза. Чем это ты тут занимаешься? — В дверном проёме своей берлоги показался Юнги, держа на руках и почёсывая за ушком балдеющую от его манипуляций Ёнки.       — Я… ращу орех?       — Ты это меня спрашиваешь? — Мин скептически выгнул бровь. — По виду больше похоже, что ты зарабатываешь себе преждевременный радикулит. Не знал, что ты большой фанат спорта, по тебе не скажешь.       — Я ненавижу спорт, — сквозь зубы прошипел Ким, растирая свою несчастную, многострадальную поясницу. — Просто… человек, который мне, вроде как, нравится, любит рельефные тела. Вот я теперь и ваяю из себя Аполлона.       — Ты дурак, — вынес свой вердикт Юнги.       — Почему? — растерянно и обиженно отозвался Тэхён, усаживаясь на пятки.       — Твоё расставание с бывшим тебя так ничему и не научило… Ты опять пытаешься подстроиться под кого-то. Запомни: мимикрируют хамелеоны, люди же должны оставаться собой. Когда ты последний раз задавался вопросом, чего хочешь именно ты, а не тот ты, который вечно хочет нравиться и давно уже держит за горло тебя настоящего?       — Что плохого в том, чтобы совершенствоваться? Разве это не классно, что ради кого-то я меняюсь в лучшую сторону? — Тэхён нахмурился, чувствуя себя несправедливо обруганным.       — Тут нельзя судить поверхностно, нужно зрить в корень. Попробую объяснить так, чтобы ты понял. — Мин задумался, а кошка на его руках повела ушками и, мигнув янтарно-желтыми глазами, сладко зевнула. — Смотри, когда ты жертвуешь ради кого-то, это своего рода тонкая манипуляция, потому что подспудно ты всё равно где-то надеешься, что в будущем этот человек, кому предназначается жертва, вознаградит тебя за неё. А когда этого не происходит, а ты пожертвовал уже очень многим, ты остаешься у разбитого корыта: есть только твоё негодование к тому «неблагодарному» и, окончательно запутавшийся и предавший себя, ты сам. Знаешь, можно сидеть на горе из подвигов и наград за различные заслуги, выглядя страшно крутым и успешным, но быть при этом глубоко несчастным, потому что истинный ты похоронен под этим курганом из достижений, совершённых вопреки себе, но ради кого-то. Что, знакомо? — Парень понимающе усмехнулся, смотря, как потупил взгляд младший.       — Тэхён-а, не пытайся заслужить любовь, — уже ласковей продолжил он. — Это заведомо проигрышная тактика, которая не приведёт тебя ни к чему хорошему. Для начала научись любить себя сам. А любовь к себе подразумевает, что ты заботишься о себе, знакомишься с собой, утверждаешься в своей собственной истине и внимательно слушаешь, куда она тебя зовёт, и уж точно не истязаешь себя упражнениями, которые ненавидишь, — саркастично закончил свою пламенную речь Юнги.       — И откуда ты такой умный взялся?! — зафырчал насупленный, но растроганный чужой заботой Тэхён. — Сам-то ты всегда следуешь этим правилам?       — Кто из нас не без греха? Да и ты не ворчи, а обмозговывай то, что я тебе сказал. Если решишь всё-таки избавиться от этих орудий пыток, то отдай их Чонгуку. Вот счастья будет полные штаны! Его хлебом не корми — дай железо потягать… Ой… — Он замер, осенённый внезапной догадкой, даже перестав на какое-то время наглаживать по спинке Ёнки.       — Что такое? — сердце Тэхёна зашлось в волнении.       — Ой! — ещё громче и удивлённее повторил Юнги, пуча глаза. — Вот это да! Тэхён-а, неужели…       Можно было ничего не говорить, Кима и так с потрохами выдали ярко алеющие кончики ушей и пунцовые щеки.       — Ну дела. Ты себе, конечно, задал задачку. Нелегко же тебе придётся, учитывая его «высокое» мнение о тебе. Не мог выбрать кого-нибудь посговорчивее?       — Не мог! — набычился, защищаясь, парень. — Думаешь, я выбирал? Оно само как-то случилось…       — Смотри, тебе же мучаться, — флегматично пожал плечами Юнги, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Кстати! Я с чем изначально пожаловал-то. Меня так вдохновил твой текст, что музыка на припев и проигрыш сама родилась. Хочешь послушать, что получилось?       Поначалу Юнги особого интереса к Тэхёну не питал, воспринимая его скорее как временное неудобство, с которым приходилось мириться, чтобы не ссориться с другом, да и парень не то чтобы очень мешал — вёл себя тише воды, ниже травы. Сам Ким смурного и неприступного хёна побаивался, потому до какого-то момента их сосуществование в этом доме напоминало две параллельные, а потому никогда не пересекающиеся прямые. Но всё изменилось одной ночью, когда выплывший на кухню за очередной порцией кофе Юнги застал соседа что-то увлечённо строчащим у себя в тетради.       Он никогда не страдал от чрезмерной воспитанности, потому совершенно беспардонным образом заглянул погружённому в свой мир Киму через плечо. Чужие стихи захватили Юнги с первых же строк. Так они и сошлись на почве поэзии неожиданно даже для самих себя.       Мин был вольной птицей — сочинял музыку и рэп, выступая в андеграунде и чураясь больших звукозаписывающих компаний, а жил на гонорар, который получал, выкладывая биты собственного сочинения в сеть. Конечно же, он мечтал о чём-то большем. Например, основать свой лейбл, собрать талантливую команду и творить во славное имя искусства, но пока что-то не складывалось.       Юнги внимательно следил за выражением широко распахнутых глаз, в которых отражалось по белому прямоугольнику светящегося монитора, пока Тэхён крепче прижимал к ушам большие студийные наушники. Дослушав, он медленно стянул их с себя и ещё молчал какое-то время.       — Это… у меня просто нет слов, — только и смог выдавить он.       — Скажешь ещё, тут и песни-то полноценной пока нет. — Мин в смущении запустил пальцы в спутанные вихры. — Я только для эскиза напел. По-хорошему найти бы голосок понежнее… Ты случаем не поёшь?       Ошеломлённый тем, как из написанных им строчек начала рождаться самая настоящая песня, Тэхён отозвался не сразу.       — Я пел в хоре, когда учился в пансионе.       — Правда? Значит, база хоть какая-то, но у тебя есть. Может, споёшь сам?       — А можно?       — Почему бы не попробовать? Ты автор, это было бы правильно.       Тэхён кивнул. Он нервно мял свои пальцы — будто не мог решиться на что-то. Наконец он повернулся к Юнги, который уже увлечённо щёлкал мышкой, редактируя что-то в своей музыкальной программе.       — Хён, можно тебя попросить кое о чём?       — Смотря о чём.       — Научишь меня играть на гитаре?       — Зачем тебе? — Юнги бросил на него быстрый взгляд, опять возвращаясь к экрану.       — Ты уверен, что хочешь играть на гитаре не потому, что на ней играет Чонгук? Может, подумаешь ещё?       — Нет! — почти перебивая воскликнул Ким, и, вздохнув, продолжил уже спокойнее и твёрже: — Я хочу… Истинный я хочу писать музыку к своим текстам. Хочу сочинять полноценные песни.       — Слышу волю в твоём голосе. Думаю, ты говоришь правду. — Юнги почесал подбородок. — Не хочешь попросить Чонгука позаниматься с тобой? Он тоже неплохо играет на гитаре. Заодно бы…       — Ни за что на свете! Только не Чонгук! Не буду я его ни о чём просить! — Его скулы опять разрумянились. Сколько можно над ним насмехаться?! — И не вздумай ему проболтаться, иначе я обижусь и никогда больше с тобой не заговорю!       — Проболтаться о чём? — как ни в чём ни бывало поинтересовался старший.       — Сам знаешь, — Тэхён, словно маленький, надул губы, отворачиваясь.       — Ладно, — глаза Юнги ласково жмурились, — буду тебя учить, но учти, я педагог строгий, не будешь стараться — пошлю лесом. В каком стиле хоть планируешь работать?       — Думаю, что-нибудь на стыке инди-поп и кантри-поп. Только… — он замялся, как-то разом сдуваясь и теряя запал.       — Что?       — Йохан всегда говорил, что это полнейшая безвкусица…       — А по-моему, отличные направления. Выбрось эту дурь из головы, понял?       Тэхён кивнул. Его пронизывало потрясающее чувство лёгкости и глубинной радости, а с горла словно сняли ошейник. Казалось, раньше он только шептал, а теперь наконец мог позволить себе говорить, даже петь.

***

      В последнее время Тэхён стал получать много комплиментов от посетителей, особенно радовались болевшие за него всем сердцем старички — внучок-то наконец перестал напоминать белёсое, полупрозрачное привидение. Краски в нём и в самом деле прибавилось: болезненная бледность сменилась здоровым, слегка смугловатым благодаря загару оттенком кожи, да и теперь его можно было всласть потискать за щечки. Он состриг сухие, обесцвеченные волосы, оставляя только свои — пускай немного коротковатые, тёмно-каштановые. И все в изумлении обнаружили, что они, оказывается, у него ещё и вьются — дива какая для азиата! Видать, в роду какой-никакой европеец да пробежал.       Томный и влажный август подходил к концу, и в кофейню частенько захаживали группки школьников и студентов, наслаждавшихся последними вольными деньками. Однажды, в жаркий послеполуденный час, толкнув деревянную дверь и звякнув наддверным колокольчиком, к ним завалилась весёлая компания молодых людей. Толпясь перед витриной, они долго выбирали напитки и десерты, наконец один из них начал диктовать Чонгуку заказ:       — Будьте добры, три ванильных мокко со льдом, один капучино, тоже со льдом, и ваши фирменные вафли, четыре порции.       — Вафли с шоколадом или джемом? У нас есть клубничный и апельсиновый.       — Давайте две с шоколадом, и две с апельсиновым джемом. Только можно попросить, чтобы кофе нам приготовил ваш очаровательный кудрявый бариста? Признаться, вкуснее я ещё нигде не пробовал. Вот, даже друзей привёл. — Парень стрельнул глазами в сторону Кима, в это время выкладывавшего под стекло витрины новую партию круассанов.       — Как вам будет угодно. — Чонгук ответил ему пресно-вежливой улыбкой. — Тэхён, принимай клиентов!       — Здравствуйте! Для кого будем делать заказ? — Тэхён послушно подошёл к кассе и приготовился записывать имена клиентов поверх картонных стаканчиков.       — Пак Богом, ванильный мокко со льдом. Это для меня. — Парень растянул губы в милой улыбке, а его глаза глядели с нескрываемым восторгом.       Уже когда Ким колдовал над стаканчиками, украшая напитки сливочной пенкой и формируя поверх них узор из корицы, Чонгук не выдержал, ему почему-то пришлась не по душе эта мечтательная улыбочка, с которой парень готовил кофе:       — Доволен, что приобрёл себе нового воздыхателя?       — Вовсе нет, — спокойно парировал тот. — Просто приятно, когда твои старания начинают приносить плоды. Я так рад, что кому-то нравится мой кофе. Чувствую себя… ценным.       Чон заторможенно моргнул, не в силах отвести взгляда от рук, ловко орудующих сифоном со сливками, затем переместил его на сосредоточенный профиль и наконец, фыркнув, вернулся к протиранию столовых приборов.

***

      Тэхёна совершенно застала врасплох новость о дне рождения Чонгука. Просто одним вечером в начале сентября, когда близилось время закрытия, в кофейне начали собираться знакомые и до этого никогда не виденные им лица. Когда он попытался выяснить у Хосока, что происходит, в дверях наперевес с гитарой уже вырос сам виновник торжества.       — Наконец-то и именинник пожаловал! — крикнул через всё помещение Чимин.       Уже собравшиеся за столом гости повернули головы в сторону сияющего начищенным пятаком Чона и оживлённо загалдели.       Присоединиться к веселью Тэхёна позвал Хосок, вынося из кухни большой торт-мороженое, и теперь он сидел тихой мышкой подле потягивающего свой любимый кофе с виски Юнги, и пока остальные без умолку трещали и пересмеивались, чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. Наконец кто-то подкинул идею сделать совместное фото, и Чонгук неожиданно обратился с этой просьбой к Тэхёну, протягивая ему свой полупрофессиональный фотоаппарат — очевидно, потому, что без его присутствия на фото можно было обойтись.       Когда снимок был сделал и парень возвращал фотоаппарат владельцу, он почувствовал, что не может не объясниться:       — Чонгук, с днём рождения… Мне очень жаль, что я не приготовил для тебя подарок, просто… я на самом деле не знал.       — Ничего страшного, — отозвался Чон, так и не отрывая глаз от маленько экранчика, увлечённо рассматривая получившиеся снимки. — К тому же я знаю, что у тебя сейчас за душой ни гроша. Хорошо, что тебе не пришлось лишний раз тратиться.       — Обещаю, что в следующий раз, когда нужно будет дарить подарки, я обязательно подготовлю что-нибудь особенное, — заверил его всё никак не успокаивающийся Ким.       Чонгук поднял на него слегка удивлённый взгляд, морща при этом лоб.       — Не переживай ты так. Даже если ты мне и в следующий раз ничего не подаришь, я не сильно расстроюсь. Расслабься. — Он поджал губы в улыбке и, хлопнув Тэхёна по плечу, направился обратно к своим друзьям.       Затем началась музыкальная программа, и Ким позабыл все свои мрачные мысли, что одолевали его весь этот вечер. Чонгук расчехлил гитару и на пару с ещё одним другом принялся играть. Исполняли преимущественно каверы на американские песни, затесались среди них и парочка корейских. Верхний свет выключили, оставив только маленькие зелёные ночнички, стоящие на каждом столике, да свет над барной стойкой. Свисающие с потолка стеклянные лампы отражали скудное освещение, поблёскивая в темноте и напоминая при этом малахитовые сталактиты.       — Не будь таким очевидным, — шепнул ему на ухо Юнги, отчего испуганный Тэхён аж подпрыгнул на стуле. — У тебя глаза сейчас превратятся в сердечки.       Ким только сейчас осознал, как откровенно всё время до этого пялился, и поспешил исправиться.       — Он загружает свои каверы на spotify, ник — seagull97. Только я тебе ничего не говорил! — Мин заговорщически подмигнул зардевшемуся парню и сделал ещё один глоток своего огненного напитка.       Уже ночью, воткнув капельки наушников в уши, Тэхён засыпал под переливы медового голоса, который был так сильно непохож на тот, каким обычно говорил его обладатель. Или просто лично ему не довелось слышать от него более мягких интонаций?

***

      Пение было ни с чем не сравнимым опытом, оно возвращало его к себе, к своему истинному голосу, и речь здесь не про акустическое звучание связок. Он будто всю жизнь до этого звучал на октавы выше или ниже, потому ужасно напрягаясь и фальшивя, а теперь впервые нащупал свою подлинную природу, и её звучание очаровывало своей свободой и красотой. Он хотел слышать её чётче и ближе. Он хотел вернуть себе свою вибрацию.       В пении всё, как в жизни — учил его Юнги, — сначала ты должен найти опору, она в самой твоей сердцевине, затем ты расслабляешь горло и позволяешь своему голосу быть, принимаешь его таким, какой он есть, и только тогда он начинает раскрываться.       Тэхён буквально горел изнутри. Музыка поглотила его. Словно одержимый, он мог сидеть по несколько часов к ряду, заучивая новые и новые аккорды, практикуя их, а в последствии смешивая и экспериментируя. Его голова ещё никогда не работала так ясно, а в теле, казалось, бурлил неиссякаемый источник энергии.       Дни неслись галопом, было уже начало декабря, когда у Тэхёна начала проклёвываться та самая мелодия, которую он так долго искал. Песня будет необыкновенной, ведь рождалась она из чувств к кое-кому особенному.       Этот особенный как раз сидел сейчас за барной стойкой с ноутбуком и корпел над очередной курсовой, Хосок разбирался с бухгалтерией, а Тэхён занимался кассой, параллельно слушая и поддерживая беседу, которую вели Чимин и Юнги, сидевшие тут же и потягивающие из чашек на высоких ножках пряный глинтвейн. Это был тихий вечер понедельника, и последний посетитель заглянул к ним ещё час назад, с тех пор никто так и не заходил.       Бросив взгляд на голые стёкла, Тэхён подумал, что их обязательно нужно будет украсить к Рождеству — сердце требовало сказки, а теперь он знает, что свою сказку каждый должен написать для себя сам. Тут из мыслей его вывел обеспокоенный вопрос Чимина:       — Тэхёна, что с твоими пальцами? — Он указал на его правую руку, на которой практически каждый палец был обёрнут пластырем, так как от слишком интенсивных занятий на них с непривычки начали образовываться болючие мозоли.       — Я… учусь играть на гитаре, а это, так сказать, сопутствующий ущерб, — произнёс он тихо и смущенно, не поднимая головы.       — Ты учишься играть на гитаре?! — Из-за крышки ноутбука показалась всклокоченная голова Чонгука, его ещё недавно сонливые и слипающиеся глаза расширились до размера блюдец. — Почему раньше не сказал? И кто же тебя учит?       — Я его учу, — с какой-то отеческой гордостью отозвался Юнги, — и хочу сказать, он талантливый малый — схватывает всё на лету.       — Ты?! — возмущению и неверию Чона не было предела. — Ты же никогда не брал учеников! Ты даже меня отфутболил! Почему он?!       Юнги равнодушно пожал плечами.       — Какая жестокая несправедливость… — Чонгук сморщился недовольным смурфиком и ожесточённо забарабанил пальцами по клавиатуре.       Расстроившись, Тэхён закусил губу. Новость о гитаре вызвала совершенно не тот эффект, на который он надеялся — общая страсть ни капли их не сблизила. Уйдя в себя, парень вздрогнул, когда его опять громко позвали по имени — оказалось, интерес Чимина по отношению к нему ещё не иссяк.       — Тэхёна, не пойми меня неправильно, но откуда у тебя эти «чудесные» свитера? Как не прихожу — ты всё в них.       — Я сам их себе покупаю, — нахмурившись, откликнулся Ким. Ему очень нравились эти крупной вязки шерстяные свитера — теплые, удобные и, как ему самому казалось, довольно милые. Но, по всей видимости, мнение дизайнера Пака не совпадало с его:       — Ты безумно привлекательный парень, не думаешь, что это кощунство прятать такую красоту в бабушкинские свитера? Я бы мог помочь подобрать тебе что-нибудь, что наиболее выгодно подчеркнуло твои достоинства. — Парень кокетливо улыбнулся, поправляя яркую челку цвета морской волны, выглядывающую из-под черной шапочки-бини, и опустил подбородок на подпорку из кулачков. — Что-нибудь… чуть менее скромное.       Тут со стороны ноутбука донеслось язвительно-насмешливое:       — О, поверь, Чимин-а, так выгодно продать своё тело, как может он сам, не сможет никто другой. Твоя помощь здесь абсолютно не требуется.       Чимин непонимающе захлопал ресницами, а Тэхён застыл, как вкопанный, задохнувшись от сдавившей горло и лёгкие боли. Он пробормотал нечто наподобие того, что ему срочно понадобилось что-то в кладовой, и не на своих ногах двинулся прочь из залы. Глаза застилала пелена непролитых слёз, которые всё же хлынули солёными ручьями, когда, выйдя через чёрный ход, он опустился на составленные неподалёку деревянные ящики.       С сизого неба тихо и медленно падал снег, а холодное дыхание зимы обжигало, и уже очень скоро парень начал вздрагивать не только от плача. Тут на его плечи опустилось что-то, укутывая и согревая — его собственный пуховик.       — Не лето — замерзнешь.       Подняв лицо от мокрых ладоней, он столкнулся с серьезным взглядом Юнги.       — Неужели он не видит, что я уже не тот, что прежде?! Зачем он говорит такие слова?.. — он всё ещё задыхался и всхлипывал, тогда Мин прижал его лицо к своему животу и начал успокаивающе гладить по волосам.       — Он просто глупый… Не слушай его. Какая разница, что он говорит? Слышишь? Главное, что ты сам о себе думаешь. Не пытайся никому нравиться, ты самый главный человек в своей жизни. А про этого придурка забудь. Он мастак ляпнуть что-нибудь резкое, не подумав.       — Но он именно так и думает… — гнусавым голосом прохныкал Ким, цепляясь за тонкий пуловер своего хёна, который, кинувшись вслед за ним, на себя-то так ничего и не набросил.       — Да пошёл он со своим драгоценным мнением, сам знаешь куда… — Юнги зло сплюнул на землю. — Ни хрена он не думает. Он просто ревнует всех ко всем, он же у нас пуп земли, забыл? Ревнует, что я решил заниматься с тобой, чего не делал с ним. Ревнует, что в наставники ты себе выбрал меня, а не его. Знаешь, довольно трудно быть Чон Чонгуком. Я бы, например, точно не смог.       Тэхён хихикнул свозь всхлипы и отстранился, утирая слёзы.       — Может, всё так и есть, как ты говоришь, — парень поднял на хёна благодарный взгляд и даже вполне искренне улыбнулся, — только я не хочу сейчас туда возвращаться… Я, наверное, пойду домой. Извинись, пожалуйста, за меня перед Хосоком. Скажи, что свои часы я обязательно как-нибудь потом отработаю.       Юнги провожал взглядом сгорбленную фигурку до тех пор, пока она не скрылась за углом. Он поёжился и обнял себя за плечи, но с улицы не ушёл. Он думал.       Ему не нравилось, как шалит у него в последнее время сердце. Эти чувства, находящиеся сейчас в зачаточном состоянии, лучше задушить в колыбели. Они никому легче не сделают.       Трудно не очароваться, когда тебе в восхищении и искреннем восторге заглядывают в глаза. Очень трудно не зажечься пламенем чужой страсти, и ещё труднее постоянно напоминать себе, что эта страсть к тебе имеет весьма опосредованное отношение. До чего же трудно быть взрослым…       Юнги поднял лицо вверх и закрыл глаза. Хлопья снега неспешно опускались ему на теплую кожу и таяли, стекая вниз мокрыми дорожками.       Он же прожжённый жизнью, заматерелый сухарь. Он справится. Только вот насладится последними мгновениями теплого тления в груди, и точно его потушит.       Наконец, он тяжко выдохнул в морозный воздух, выпуская изо рта клубок не то пара, не то дыма…