Бонни и Томми

В этом году обстановка в школе изменилась — Реддл и его банда, насчитывающая уже двенадцать приближенных, перешла к активным действиям по установлению лидерства в школе. Возможно потому, что, если верить «Пророку», после серьезной смуты в Америке тянущейся еще с двадцатых годов, вспышек и смертей в Европе, а теперь и во Франции, вдохновленные идеями Гриндевальда, среди магов началась гражданская война. Колдуны зачищали свои семейные древа от полукровок, преследовали и убивали родственников, которым не посчастливилось связать жизнь с простецами или грязнокровками.       И это странно, если подумать. Я читала тезисы Гриндевальда — в нашей гостиной чего только не было, и они имели другие цели и не касались самих магов.       Он ратовал за то, чтобы выйти из тени Статута и возглавить управление над маггловским миром, на правах более совершенной расы, пока они не придумали что-нибудь настолько смертоносное, что принесет гибель обоим нашим мирам.       По его мнению, магглы — в большинстве своем агрессивны и примитивны, склонны к саморазрушению и убийству себе подобных, и просто нуждаются в разумном руководстве, чтобы сохранить, как свой собственный вид, так и расу магов.       Как неразумные и опасные в своей наивной жестокости дети, что придумывают сто и один способ убийства, не понимая к чему ведет их сомнительный прогресс. Их стараниями за тысячи лет уже навсегда исчезли многие волшебные виды животных, магические территории не пригодны для проживания, а техника давно отличается от кремневых мушкетов.       И начавшаяся разрушительная война в маггловском мире, с современной летательной техникой, о которой маги и не слыхивали, только подтвердила его выводы, подстегнув волну паники среди магического населения. Война началась уже среди самих волшебников и виной всему — раскол.       Большинство обычных волшебников, живущих в полумагических поселениях, считали, что нужно срочно вмешаться и помочь магглам остановить конфликт, пока он не перерос в нечто большее и не объял весь мир.       Открытые последователи Гриндевальда, прячась по своим защищенным манорам, наоборот — не мешать магглам убивать друг друга, а потом взять империю Гитлера под контроль — удобнее, когда над всеми магглами один хозяин — его проще контролировать.       Но чистокровки, на этой волне, воспользовались идеей Гриндевальда о расовой чистоте, чтобы проредить и свои ряды, и с энтузиазмом принялись избавляться от всех, кто не подходит под стандарт — правящая раса должна быть безупречна, без примесей низменной крови. Хотя сам Гриндевальд никогда к этому не призывал.       Но я несколько отвлеклась… Итак, Реддл и его «избранные»…       С начала войны все чистокровки в Хогвартсе, разделяющие убеждения Гриндевальда, гордо подняли голову и стали наглее себя вести. Это породило конфликты и разборки, в основном, среди мальчишек — девчонки действовали менее заметно, но более изощренно. И, разумеется, для Реддла и его приближенных наступило благоприятное время заявить о своем лидерстве.       Поначалу, это было не особо заметно и носило частный характер — просто несчастные случаи с магглокровками и полукровками, которые перешли им дорогу или же огрызнулись, или бросили открытый вызов. Так, мелкие проклятья, сглазы, приводящие к незначительному ущербу здоровью. Но постепенно Реддл вернулся к серьезной практике запугивания и травле, активно отвоевывая себе территорию и набирая прислужников, которые, как щупальца спрута, незримо охватывали всю школу.       Противостоять этой слаженной компании никто не мог, хотя, чаще не осмеливался и сдавался без боя на одном страхе. Рано или поздно ломались все, даже чистокровки — вы же не думали, что их в Британии всего двадцать восемь семей?       У Реддла было много способов усмирить непокорных. Он умело подставлял выбранную цель, отдалял ее от приятелей, после чего от жертвы все отворачивались и она оставалась с ним один на один. Или натравливал на нее тех, кого уже сломил, и они сами изводили жертву, и ей не было покоя даже в собственной спальне.       После запугивания с применением Нагини, многие лечились зельями от истерики и готовы были покалечить другого, только что бы не переживать подобного ужаса снова.       У схваченной жертвы отбирали палочку и толкали в подземные катакомбы, которые, скорее всего открывались парселтангом, ибо их потом не могли найти, и бедняга плутал в темноте много часов, преследуемый увеличенной чарами Нагини, гнавшей его к выходу.       Сломленные и напуганные, взятые под клятву молчать, они крали для Реддла, избивали для него, травили других по его приказу, следили и стучали, бегали по поручениям и таскали ему карманные деньги. Не то, что бы он, или его чистокровная свора нуждались, просто они упивались властью и вседозволенностью.       Отдельные личности, пока еще не совсем загнанные в угол, пытались поначалу жаловался учителям, привлекать родителей, или говорили правду, когда их ловили на горячем — что их заставили, или, что это сам Реддл сделал. Но увы, руководство школы и приглашенная в особо вопиющих случаях комиссия, этому не верили. А у Реддла всегда было алиби из десятка свидетелей, что его там не было и быть не могло, да и его репутация была столь безупречной, что в нем сомневался только Дамблдор, но он держал свои сомнения при себе. И жалобщику доставалось и от руководства школы и потом вдвойне от Реддла и его банды.       Мало того, Реддл активно использовал оборотное и легко мог подставить любого. Один борзый старшекурсник-магглокровка, посмевший возражать, был отчислен за попытку изнасилования, что каралось особо строго, вплоть до Азкабана. А двое подставных парней изображали влюбленную парочку, и очень вовремя вывалились полуголыми из чулана для тряпок и ведер, под ноги толпе выходящих с урока шестикурсников и самого Флитвика.       Когда настоящих, ничего не понимающих гриффиндорцев, вызвали к директору и проверили на любовные зелья и чары, то они ничего не показали, да и сами обалдевшие парни все отрицали. Было ясно, что это розыгрыш и их отпустили. Но репутация этих двоих среди учеников была испорчена, и их затравили смешками и издевками, а их пикантные фотки еще долго гуляли по школе. В итоге, оба не приехали после Рождественских каникул — отчислились, не выдержав издевательств.       Доступ к частным библиотекам и семейным наработкам, обогатил Реддла множеством специфических чар и семейных проклятий, в том числе и отложенного действия, которых не всегда можно было обнаружить с помощью проявляющих заклинаний.       Незаживающие раны, гнойные нарывы, облысения, провалы в памяти, временная слепота. Все это списывалось не на злой умысел, а на обычные мальчишеские разборки и случайную смесь проклятий — когда несколько человек одновременно бросают друг в друга разные сглазы, даже безобидные, то результат может быть любым.       Короче, Реддлу и его шайке все сходило с рук, и я, каждый раз слыша новые ужасные слухи, всякий раз благодарила свою дальновидность.       Но мне самой было не особо до творившегося в школе — я нацелилась на Серую даму и приступила к своему плану.       Наблюдение показало, что она редко появляется на людях и всегда скрывается в одной из пустых галерей на верхних этажах. И я стала в свободное время заходить туда, выжидая, когда она покажется. И однажды, когда все, даже Реддл, разъехались на Рождество и школа опустела, мне повезло.       — Постойте, Леди, — негромко кликнула я, когда в закрытый коридор залетело приведение девушки, но, заметив меня, собиралось уже выплыть обратно. — Останьтесь, я уже почти ухожу, — добавила, и вернулась к своим делам.       Серая дама ничего не ответила, только скептически выгнула бровь и бросила любопытный взгляд на разложенные на подоконнике карты — я пыталась сложить гадательный пасьянс.       Она невозмутимо подплыла к другому окну и с тоской, как мне показалось, уставилась вдаль.       — Иногда я жалею, что не поступила на Райвенкло, — обронила я, оторвавшись от карт и тоже с ностальгией вглядываясь вдаль. — Из их гостиной наверняка открывается такой же прекрасный вид. Не то, чтобы мне не нравились подземелья, но иногда не хватает простора и свободы…       Девушка заинтересованно повернулась ко мне, но не проронила ни слова.       — Вы же Елена Райвенкло, дочь Ровены? — со спокойным любопытством поинтересовалась я, медленно переведя на нее взгляд и заметив, что она тут же подозрительно прищурилась и напряглась, подавшись вперед.       — Ты знаешь кто я? Тоже, как и все, мечтаешь о диадеме? — с холодным презрением процедила она. — Уже много поколений учеников Хогвартса не дают мне покоя. Тоже хочешь набраться ума? — презрительно добавила она и собралась ускользнуть, но остановилась и удивленно обернулась, когда услышала:       — О, нет… мне и моего скромного ума вполне хватит. Многие знания — многие печали. Как мне кажется, большинство бед и страданий в мире от излишнего ума и самонадеянности, что из него исходит. Кстати, меня зовут Бонни… Приятно познакомиться с вами, но мне уже пора. Не буду вам мешать…       Я торопливо смахнула карты в сумку и улыбнувшись, поторопилась на выход, под удивленный взгляд дамы.       Теперь я видела Серую даму каждый день. Обычно, она просачивалась сквозь стену и подплывала к окну. Я молча ей кивала и занималась своим пасьянсом, пока она, так же молча, наслаждалась видами. Мне было важно, чтобы она сама начала разговор. И однажды это случилось:       — Почему ты сидишь тут одна, Бонни? — после небольшой заминки поинтересовалась она, подплывая ближе. — Я не первый раз замечаю, как ты тут прячешься, и ты всегда так печальна и одинока… Тебя обижают?       — Обижают? О, нет, — охотно ответила я с долей грусти. — Просто печальные мысли не дают мне покоя, и я не хочу портить другим веселье — сейчас же Рождество.       — Какие печали могут быть у столь юной девушки? — недоверчиво фыркнула она. — Неужели — любовь к какому-нибудь мальчишке?       — Если бы… — грустно усмехнулась, тряхнув кудрями. — Я сирота, леди Елена, — просто ответила, не дав ей опомниться. — Несколько лет назад потеряла мать и теперь виню себя в ее смерти и никак не могу отпустить прошлое.       Она не могла побледнеть, но ее призрачная тень помутнела. Не знаю, чего она ждала от ребенка, но точно не этого.       — Как это случилось? — спокойно поинтересовалась она, хотя ее дрожащий голос выдавал волнение. И девушка переместилась ближе, зависнув рядом с подоконником.       — Очень глупо… — с горечью ответила я, и неторопливо, словно бы через силу, продолжила:       — Моя мать была талантливой и очень красивой актрисой и певицей. Она служила в театре и пользовалась большим успехом у публики и поклонников. Я ее обожала, но, она всегда была занята собой и проводила со мной мало времени.       — Мне это знакомо, — перебила меня Серая дама, с нотой жалости и сочувствия. — Моей матери тоже было не до меня.       — Но это еще не все, — грустно возразила я, наполнив глаза слезами. — Я очень ее любила и восхищалась, но постоянно ревновала ее к работе, и завидовала ее красоте и таланту. И я… ненавидела ее, мечтая, чтобы она была обычной, как другие матери. Не такой великолепной, пусть, даже прыщавой продавщицей цветов или толстой портнихой… И не судите меня! — вскинулась, когда она, будучи в большом смятении, пыталась заговорить. — Это ужасно — жить в тени матери. Когда тебя саму совсем не замечают и постоянно сравнивают с ней! Когда все, шепчутся за спиной, что ты не красива и бесталанна, не то, что она, что тебе никогда ее не превзойти! Иногда мне казалось, что она и вовсе не помнит, что у нее есть дочь. И я… я не могла этого больше выносить и сбежала из дома, чтобы она поволновалась и стала меня искать.       — И что случилось, Бонни? — взволнованно спросила она с таким видом, словно собиралась грохнуться в обморок. — Она нашла тебя?       — Нет, — выдержав паузу и сморгнув слезы, ответила ей, подняв на нее печальный взгляд. — Я залезла в товарный поезд в стойло к лошадям, и заснула, и проснулась очень далеко от дома. Меня нашел полицейский и до выяснения обстоятельств отвел в приют. Я не сразу сказала кто я — мне было стыдно. Но в приюте было так ужасно… Пробыла там месяц, не понимая, почему мама за мной не пришла, хотя я уже назвала фамилию и адрес.       — И что?.. — затаив дыхание поторопила она, схватив меня за руку, отчего меня окатило холодом. Благо, она тут же отдернула руку, а я сделала вид, что так погружена в воспоминания, что не заметила.       — Оказалось, она умерла, — закрыла ладонями лицо, дав волю слезам, а потом подняла на нее больной взгляд. — Она меня повсюду искала, а, когда полицейский сказал ей, что я нашлась, то она не могла поехать за мной сама из-за спектакля — его нельзя отменить, и отправила своего… близкого друга. А он не захотел ехать и сказал, что я всегда приношу проблемы, и, что она любит пустоголовую девчонку больше, чем его. Они сильно поругались и он в ревности ее убил — пырнул ножом прямо в сердце. Если бы только не моя глупость…       Приведение горестно ухнуло и прошло сквозь раму — вышло в окно вниз головой. Похоже, я переборщила. Но тут же вернулось, просочившись через дверь.       — Простите, леди, — отерев глаза шмыгнула я и вздохнула, не дав ей и слова сказать. — Я вас расстроила… Извините, но мне уже пора идти, — подорвалась, бросив взгляд на часы и вяло улыбнувшись, спихивая карты в сумку. — И спасибо вам, что выслушали… Мне стало легче, когда выговорилась. Возможно, мы еще как-нибудь встретимся и поболтаем.       — Я буду ждать, Бонни, — окликнула в спину она, но я уже бежала вниз по лестнице.       Следующую неделю я пропустила, а, если и видела Серую даму, что разглядывала оставшихся на каникулы учеников в Большом зале, то делала вид, что, погрузившись в меланхолию, ничего вокруг не замечаю.       Выдержав еще два дня, для надежности — чтобы «игла» сработала, сразу после ланча поднялась наверх и уселась на подоконник, раскинув карты. Когда Серая дама вплыла в помещение, я ей приветливо улыбнулась, словив ее полный облегчения взгляд.       — Почему ты так долго не приходила, дитя? — с беспокойством спросила она, подлетая ближе.       — Мне было неудобно за свою откровенность. Не хотела вам надоедать, леди, — грустно улыбнулась я. — И снова расстроить.       — Признаться, Бонни, я близко к сердцу приняла твою историю. Но вряд ли ты можешь меня расстроить больше, чем я сама себя наказала и расстроила. Вся моя жизнь сплошное страдание…       — Я знаю, леди, — просто ответила я, и перевела взгляд на карты. — Потому сомневалась — будет ли правильным, принести вам еще больше страдания, ваша ноша и без того тяжела…       — Знаешь? — непритворно изумилась она. — Что ты знаешь, Бонни? О чем ты, дитя?       — Вы были правы, леди Елена, — призналась, немного виновато улыбнувшись, — я действительно специально искала вашего внимания.       — Значит, тебе и в самом деле нужна диадема моей матери? — с горечью спросила она, разочарованно вздохнув.       — Мне? О, нет! — уверила я, для верности помахав руками.       — Тогда зачем ты меня искала? — немного смягчилась она.       — Я подумала, что, кроме вас, в целом свете не найдется человека, что сможет меня понять. Понять, какую вину я несу, и как мне тяжело от того, что ничего уже не исправить… Скажите мне, кто может разделить мои чувства, как не та, что несет похожее невыносимое бремя?       — Ты знаешь? — отпрянула она и нервно схватилась за горло, а ее тень почти потеряла прозрачность.       — Знаю ли я, что вы сбежали, украв диадему матери и спрятали ее в дупле дерева в Албании? Разумеется, я это знаю.       — Откуда? — хрипло прокаркала она с почти священным отчаянием в глазах.       — Я очень хороша в предсказаниях и ворожбе, леди Елена, — невозмутимо соврала я. — Во сне мне нередко приходят разные видения, и умершие люди… Ваша мать попросила меня поговорить с вами. Она корит себя, за то, что невольно погубила вас, послав Барона вас вернуть. И передает, что больше всего сожалеет о том, что не могла с вами проститься перед своей кончиной, а вы не пришли к ней после своей смерти, чтобы она могла снова с вами воссоединиться и вымолить прощения.       — Я не смогла… мне стыдно, — чуть слышно выдавила она.       — Она знает это, леди Елена, — мягко возразила я, смотря на нее с сочувствием. — И ей тоже ужасно стыдно перед вами. При жизни она была поглощена идеями, и ей казалось, что раз вы рядом, то никуда не денетесь, и у нее когда-нибудь будет достаточно времени, чтобы стать вам ближе. Она вовсе не винит вас и понимает, потому и сохранила кражу в тайне, чтобы это осталось только между вами двумя. Пока вы страдаете здесь, она страдает там. Простите, что расстроила вас еще больше. Я долго сомневалась, передавать ли вам ее сообщение. Но потом подумала, что была бы рада, если бы моя мама меня навестила, хотя бы во сне, и дала мне шанс извиниться и вымолить прощение.       — А разве она не снилась тебе, Бонни? — подняла взгляд она и нервно всхлипнула, а по ее лицу текли призрачные слезы, теряясь в кружевах на груди.       — Увы, она маггла, леди, — виновато улыбнувшись ответила я.       Она понятливо мотнула головой и замолчала, обратив взор к окну, а я невозмутимо вернулась к картам.       — Спасибо, Бонни, — окликнула меня она, минут пятнадцать спустя и слабо, но светло улыбнулась. И я молча кивнула, бросив на нее мимолетный взгляд, продолжая перебирать карты. — Думаешь, она до сих пор меня ждет, там, за гранью? — с запинкой спросила она, смотря с такой надеждой, словно это зависело от меня.       — Вы же ее единственная дочь, разумеется, она вас ждет, — уверенно ответила ей прямым взглядом. — Ей не будет покоя, пока вы не воссоединитесь.       — Тогда я сделаю это, — решительно сказала она и просветлела настолько, что стала едва видимой. — Спасибо тебе за все…       — Постойте, леди, — подорвалась я и вскочила.       — Да, Бонни? — легко улыбнулась она и обернулась.       — Возможно, будет правильным, если вы расскажите кому-нибудь, где именно вы спрятали диадему Ровены? Может, профессору Флитвику? С вашим уходом в этом мире больше не останется памяти о вашей матери. Думаю, она достойна, чтобы единственная, дошедшая до наших дней и созданная ею лично уникальная вещь, сохранилась для потомков.       — Возможно, ты права, Бонни, — немного подумав ответила она. — Хотя, поверь мне, эта диадема не приносит ни ума, ни счастья. Но, пожалуй, я скажу где она — тебе… Правда… я не знаю точных координат, все же, это было слишком давно… Вот, — она дунула на окно и оно покрылось изморозью, по которой разбежались линии. Я быстро скопировала их чарами, пока они не растаяли и не стекли каплями на подоконник.       — Это Каледо́нский лес, — показала она на рисунок. — А это — деревушка в его северной части, называется… — Алка… Алта… В общем, она там одна на многие мили леса, а рядом с ней замок… хотя, сейчас от него наверняка одни руины остались, он и тогда выглядел не особо крепким… Я спрятала диадему в дупле дуба, он там единственный среди сосен, на небольшой поляне. Впрочем, лес не магический, простой, а защитных чар я накинуть не успела. Так что, ты сможешь призвать ее простыми чарами призыва. Удачи тебе, Бонни.       За окном уже смеркалось, и призрачная фигура таинственно светилась и переливалась, словно бы от радости.       — А можно я вас провожу, леди? — внезапным порывом спросила я. — Возможно, нужен ритуал, или потребуется прочитать катрен?       — Нет, Бонни, ничего не нужно, — тепло улыбнулась она. — Меня держит здесь, как и всех призраков, собственное желание и страхи. Это не мир мертвых, но живых — он нам не родной. Но я буду рада, если ты меня проводишь. Жду тебя у главных ворот. Поторопись.       Я прикинула, что успею вернуться до отбоя. Накинула на себя чары хамелеона и поторопилась на выход.       Серая дама ждала меня за воротами, и одобрительно кивнула, когда я прошмыгнула мимо драящего пол и бубнящего завхоза.       Все оказалось просто до банальности. Мы прошли, примерно, как до кромки Запретного леса, только в другую сторону, мимо лодочного сарая.       Привидение остановилось возле самых ворот и стояло довольно долго. Учитывая, что я не надела теплую мантию, то начала замерзать, несмотря на согревающие чары.       — Как трудно сделать этот единственный шаг в неизвестность, — прошептала Серая дама и впервые на меня посмотрела. — Прощай, Бонни. И спасибо. Без тебя я бы ни за что не решилась… Надеюсь, ты справишься со своей болью и станешь счастливой. Ты этого заслуживаешь.       Она улыбнулась, помахала рукой и сделала шаг за защитное ограждение Хогвартса… И исчезла в яркой вспышке…       Я облегченно вздохнула и поторопилась в спальню — отогреваться. Чувствовала себя довольно непривычно — немного печально, но с какой-то легкостью на душе, несмотря на тонну вранья. Но, на этот раз моя циничная ложь принесла кому-то покой и избавила от вины.       Позже, на пасхальных каникулах я провела обряд благодарения и упокоения мертвых. Учитывая, что волшебный огонь в камине довольно взвился вверх, поглотив мои скромные дары, сделала вывод, что обе Леди меня простили и не держат обиды и не злятся на мой обман. Барон тоже был ко мне благосклонен и принял дар. И я окончательно успокоилась.       Пропажу привидения обнаружили не скоро — Серая леди редко показывалась ученикам. Вот только Кровавый барон рвал и метал, когда перерыв весь замок, подключив всех приведений к поискам своей дамы, так ее и не нашел. И однажды, он так же бесследно исчез.       Это вызвало среди учеников и руководства школы волну слухов и паники — два факультета разом потеряли своих привидений. Даже создали комиссию и провели расследование. Но, разумеется, никого не обнаружили — слепков души в этом мире не осталось.       В итоге, у факультетов появились новые призрачные стражи. У Слизерина — сэр Самуэль Бертли — рыцарь, славный предок чистокровного рода, призванный ритуалом из родового замка — уже далеко не чистокровные потомки были только рады избавиться от такого шумного соседа.       А у Райвенкло — сэр Готфрид — средневековый алхимик — местное привидение, до этого обитавшее в подземельях, где раньше располагались аудитории Алхимии. И все равно, я невольно поеживалась, стоило представить, что обнаружится моя причастность к этому делу.       Но у меня были другие заботы — пришла пора воплотить в жизнь вторую часть моего плана.        И вот, однажды вечером, я уверенно постучала в кабинет профессора Флитвика.