Бонни и Томми

Еще одной проблемой в этом непростом году стало повышенное внимание Дамблдора к моей скромной персоне.       В начале февраля в школе произошло ЧП — шестикурсник выпал из окна гриффиндорской башни и расшибся почти насмерть — окончательно убиться помешали защитные чары замка — они существенно замедлили падение, хоть и не уберегли от сильного удара.       Парень, по слухам, провел в коме два месяца, и сразу из Мунго его вернули родителям-магглам. Больше он в школу не вернулся. Его тело полностью восстановили, но воздействие на мозг оказалось фатальным — он потерял память и стал кем-то вроде Локхарта.       Разбирательство, конечно, случилось, но министерская комиссия в Хогвартсе долго не задержалась — парень оказался самоубийцей. Он прыгнул сам — это видели больше пяти свидетелей, и главное — оставил прощальную записку. Объясняя свое решение тем, что, какая-то вертихвостка Мадлен с Хаффлпафф, предпочла ему Денниса с Райвенкло.       В общем, после выяснения обстоятельств, комиссия постановила обновить защитные чары замка и вкатила директору выговор, что он сам этого до сих пор не сделал. А немолодая, и явно одинокая тетка с испуганными глазами, присланная отделом образования, бледнея и заикаясь от волнения, провела с учениками беседу, на тему подростковых проблем и отношений с противоположным полом.       На этом торопливое расследование и закончилось.       Школа побурлила от слухов пару дней, и ученики вернулись к своим привычным занятиям, переключившись на новую сплетню — о романе Алисии Крэбб и Маркуса Пулла, который ради нее бросил Хелену Брэгг. И о последующей грандиозной дуэли Маркуса и брата брошенной девушки, в пылу которой они полностью разнесли боковой коридор шестого этажа. И, после прилюдной порки и карцера, им теперь до самых летних каникул предстоит начищать кубки в Зале наград.       В Хогвартсе за этот год произошло еще немало разных происшествий, пусть и не таких громких, требующих вмешательства властей. Но травмы в школе вовсе не редкость — странно, если бы их не было, когда вокруг любознательные недоучки с оружием в руках и двуярусный зал опасных, и потому заманчивых, пособий — как успешнее убиться.       И только один Дамблдор явно видел в несчастных случаях какую-то закономерность, и я разделяла его беспокойство — слишком много было происшествий с поражением памяти, и вообще, с помрачением ума.        Я подозревала, что эти случаи — результат экспериментов Реддла с ментальными практиками. Крысы и чужие фамильяры ему прискучили, и он теперь, похоже, обкатывал полученные знания на учениках, и весьма успешно.       Вмешательство в разум почти невозможно обнаружить и доказать. Ведь оставляло заметные следы только грубое вмешательство, имеющее яркий эмоциональный протест, вызывающий явственные физические реакции, что можно легко распознать — примерно, как Снейп в книге насиловал мозг Поттеру. Этому виду вмешательства, при желании и упорстве, можно научиться.       А вот четкой работой мастера мог овладеть лишь обладающий врожденным даром, и это воздействие было куда тоньше, и воспринималось мозгом естественно, как собственное желание жертвы. После исполнения навязанного внушения закладка разрушалась, оставляя после себя только яркий эмоциональный след, считываемый мозгом, как собственный.       В школе эксперименты Реддла прошли незамеченными — их списывали на шуточные и любовные зелья, морочащую болтушку и правдивый коктейль. Когда адекватная девушка в Большом зале задирает юбку, демонстрируя нижнее белье, или парень начинает раздеваться и приставать к соседке по парте посреди урока зелий, а другой, встав на одно колено пылко признается в любви Флитвику в Большом зале…       В общем, все вокруг смеются и во всем винят шуточные зелья, что подлили невнимательным бедолагам — такие розыгрыши случались в школе постоянно и были очень популярны у студентов и преподавателей, хотя, те старались давить улыбки, чтобы особо не поощрять анархию.       Учитывая, что все подобные зелья (кроме амортеции) относятся к низкому классу опасности — вроде вредилок близнецов Уизли, и даже не требуют антидота, то виновника не искали и расследования не проводили. Однажды за завтраком все ученики за столом Хаффлпафф поменяли цвет волос на зеленый, так Флитвик дал неизвестному умнику десять баллов за мастерство, а Слагхорн, добавил еще пять — за ловкость и смекалку. Так выяснилось, что шутник с Гриффиндора — кристаллов прибавилось в их часах, но самого ловкача не искали.       В мае, почти перед самыми экзаменами, профессор Дамблдор неожиданно прислал мне послание. Я обнаружила приписку внизу свитка, когда нам вернули домашку. Пришлось идти, хотя ничего хорошего я от этой встречи не ждала.       — Заходи, Бонни. Присаживайся, — приветливо кивнул Дамблдор, приглашающим жестом указав мне на ближайшее кресло. Его комната в классическом стиле, была довольно уютна, кресло мягким, вот только чувствовала я себя напряженно, несмотря на то, что радушный хозяин явно старался, чтобы мне у него понравилось, самолично заваривая чай и расставляя по столику блюдца с печеньем.       Я не боялась за свой талант умело лгать, и была уверена, что смогу противостоять его манипуляциям, но, если он сменит тактику и загонит меня в угол, потребовав прямой ответ… Одна надежда, что он, как и я, не любит играть в открытую.       — Как ты вытянулась за последний год, Бонни, — довольно обмолвился он, передавая мне чашку и берясь за свою. — Стала совсем взрослой…       Он минут десять, попивая чай, расспрашивал меня о школьных успехах. Я отвечала охотно, но односложно, и паузы между моим ответом и его новым вопросом все больше затягивались. Ему было неудобно вытягивать разговор одному, но я не собиралась ему помогать и облегчать задачу.       — Ты очень старательная девушка, Бонни, и целеустремленная, — похвалил он, отставляя чашку, и тут же качнул маятник обратно. — Жаль, что ты заметно уступаешь тем, кто принадлежит нашему миру с рождения. Хогвартс дает лишь основы, и тебе не хватает знаний. Наверняка трудно приходится на факультете, где, только лишь, за происхождение, не могут справедливо оценить твои ум и усилия?       — Полагаю, сэр, это проблема всех магглорожденных, независимо от факультета, — невозмутимо пожала плечами, не пожелав испытывать вину за свое происхождение. — И, сказать честно, мне вполне хватает тех знаний, что дают в школе, чтобы потом заработать на хлеб с маслом. А что обо мне думают остальные, это их дело.       — Я почему-то полагал, что ты более амбициозна, Бонни, — с недоумением заметил он, и снова махнул маятником в сторону похвалы. — Ты мне напомнила меня самого. Я тоже когда-то пришел в Хогвартс жадным до знаний, и в юношеском желании сделать мир лучше. Но увы, мне, как и тебе, пришлось приложить усилия, чтобы себя проявить, и, в какой-то мере, я рад, что добился всего сам.       — Спасибо, сэр, вы меня очень подбодрили, — благодарно улыбнулась я.       — Впрочем, я позвал тебя не только за этим, — посерьезнел он. — В маггловском мире война набирает обороты, и там не безопасно для юной ведьмы. Возможно, ты бы хотела остаться в Хогсмиде на каникулы? Я бы мог похлопотать за тебя перед директором. Ты бы могла поселиться в местном трактире и в счет платы помогать по хозяйству…       — Спасибо, сэр… — искренне поблагодарила. — Просто… я два года подряд просила у Декана, чтобы мне разрешили остаться, а нужно было сразу обратиться к вам… Но вам не стоит беспокоиться — профессор Флитвик уже подписал мне разрешение на проживание в одном из пансионов Хогсмида. Мистер Копленд, перед тем, как вернуться в армию, был так добр, что снабдил меня достаточной суммой и теперь я могу себе позволить не возвращаться в приют, — обесценив его «щедрый» дар подытожила я, не забыв транслировать сдержанную благодарность и непритворное восхищение.       Вот ведь… Ловко… Поселить меня в клоповнике своего братца ему бы ничего не стоило, Аберфорт получил бы бесплатную работницу, а сам Альбус — мою пожизненную благодарность и лишние глаза в трактире…       — Понятно, — невозмутимо ответил он, пододвинув мне вазочку с конфетами. — Ты хочешь сказать, Бонни, что профессор Флитвик предложил тебе ученичество? Я заметил, что он выделяет тебя среди остальных студентов.       — Ученичество? — удивилась я. — О, вовсе нет, сэр. Он просто проявил сочувствие и подписал разрешение. А если бы профессор и предложил мне ученичество, то я бы все равно отказалась.       — Отказалась? — непритворно удивился Дамблдор, опешив от такого неожиданного заявления. Да, профессор, не вы один можете раскачивать лодку.       — Конечно, — уверенно кивнула я и честно выдала часть правды. — Ученичество ничего мне не даст. Даже став Мастером, я не смогу оправдать вложений времени и усилий, и, например, начать свое дело, не имея начального стартового капитала и связей. Все, что мне будет доступно по окончанию Хогвартса — мелкая должность в Министерстве, где я буду писать отчеты и перебирать бумажки, что можно делать и без особого образования. Или, стать обычным работником в частном семейном предприятии, где никто не будет доплачивать за дополнительные знания.       — Вот как… — задумчиво пробормотал Дамблдор и вскинул внимательный взгляд. — Никогда не смотрел на выгоды Мастерства под таким прагматичным углом… Но я рад, что ты четко озвучила свой взгляд на этот вопрос, пока я сам не предложил тебе ученичество. Признаться, Бонни, я принимаю твою судьбу близко к сердцу. Возможно потому, что именно я принес твое письмо в Хогвартс, и, как бы, явился для тебя проводником в мир волшебства. К тому же, ты сирота — беззащитный подросток, а в большом мире идет война, да и в школе, для таких, как ты, стало опасно.       — О чем вы, профессор? — напряглась я, подняв на него настороженный взгляд.       — Ты достаточно умна, Бонни, чтобы заметить, что в Хогвартсе происходит нечто странное, — проницательно прищурился он, медленно смакуя каждое слово. — Все эти несчастные случаи… жестокие розыгрыши… серьезные травмы. Какое странное совпадение, что в своем большинстве в них втянуты магглорожденные… попытка убийства бедного мальчика в начале года…       — Убийства, сэр? — нервно переспросила я, и торопливо возразила. — Разве он сделал это не сам? Ведь расследование ничего не показало…       — Просто тот, кто это затеял очень хитер, и умеет заметать следы, умело маскируя свои деяния под нечто другое, — уверенно ответил он, не сводя с меня спокойного внимательного взгляда. Похоже, мне не повезло, и он решил раскрыть карты, когда не смог соблазнить меня другим. Интересно, что ему нужно? Неужели?.. да нет… не может быть!..       — В таком случае, сэр, почему бы не рассказать о ваших подозрениях властям и прекратить эти бесчинства? — парировала я, сохраняя обеспокоенный тон, но при этом, мозг четко отслеживал варианты решений — Дамблдор методично загонял меня в угол.       — Увы, — досадливо поморщился он, — у меня нет достаточных доказательств, чтобы я мог уличить злодея во лжи и призвать к ответу. Я не первый год приглядываю за ним, и собрал немало косвенных свидетельств, но их не достаточно для серьезного обвинения, а преступник очень осторожен. Но, рано или поздно, он сделает ошибку, и будет пойман. И для всех магглорожденных, включая тебя, Бонни, будет лучше, если это случится раньше, чем произойдет нечто непоправимое… В этом мне требуется твоя помощь.       — Моя? — вскинулась я, и хотела возразить, но он жестко меня перебил:       — Ты ведь не глупа, Бонни, и достаточно осторожна и незаметна, чтобы выживать на Слизерине рядом с тем, кто наводит страх среди студентов. Ты единственная, кто не доверяет его обаянию, и не верит в его ложь… Ну же, ты понимаешь, о ком я говорю? — с холодной иронией осведомился он, подавшись вперед, гипнотизируя меня расчетливым льдистым взглядом.       Он все же загнал меня в угол… Его авторитет и подавляющая сила не давали мне шанса, и из ловушки оставалось только два выхода — бросить вызов или сбежать. Я выбрала второе — лучше казаться слабой, чем вызвать подозрение.       — Да сэр, знаю, — с запинкой выдавила я, приняв растерянный вид и опустив взгляд. Думаю, как легилимент он должен был уловить ощутимую ноту страха, что я щедро транслировала.       — Ты никогда не будешь в безопасности рядом с Томом, Бонни, — подавшись вперед и пытаясь поймать мой взгляд, с настойчивой мягкостью напирал он, уже уверенный, что нашел мое слабое место и теперь точно меня дожмет. — Ты не сможешь прятаться вечно, и непременно привлечешь его внимание, даже, если пока он тебя не замечает. Ты выросла красивой девушкой, Бонни, это очень опасно, когда некому за тебя заступиться. Но я смогу защитить тебя. Могу стать твоим магическим опекуном, чтобы Том не смел до тебя добраться. Если только ты мне поможешь, то я избавлю школу от его влияния раз и навсегда, и ты, и другие магглорожденные, будете в безопасности. От тебя не требуется ничего особенного… Мне только нужно, чтобы ты следила за Томом и его друзьями. Ты ведь и раньше это делала, Бонни, а теперь, ты просто будешь передавать эти сведения мне…       — Нет! — резко перебила его и вскочила. Все это время я нагнетала в себе страх, и теперь выпустила его на волю эмоциональной волной ужаса, усилив собственной магией до магического всплеска — такое всегда случается у магов при нервном или эмоциональном перенапряжении. — Пожалуйста, сэр, не заставляйте меня! — истерично кричала я, дав волю слезам. — Он!.. Я не могу!.. не могу!.. — и бросилась к выходу, не дав ему возразить или остановить меня.       Позже, когда немного очухалась от эмоционального возбуждения, успокоила взбесившийся пульс и нервную дрожь, волнами прокатывающуюся по телу, то смогла проанализировать нашу «занятную» беседу. И осталась вполне довольной результатом. Надеюсь, мой полубезумный от ужаса невменяемый вид и истерика убедят его, что я не лучший выбор для стукача.       Полагаю, у Дамблдора были осведомители на всех факультетах, кроме Слизерина. Впрочем, им вполне мог быть Сарджнет — полукровка с третьего курса — уж слишком подозрительно он себя вел, пока с ним не случилось нечто плохое, что превратило его в молчаливую тень — никак, познакомился с Нагини.        Змея, кстати, прилично выросла, хотя являлась, скорее длинной, чем огромной. Реддл не хотел привлекать к ней внимание руководства школы, тогда бы ему запретили ее держать. И теперь, к общей радости, она почти всегда жила в подземельях, появляясь и ползая в гостиной только вечерами, чтобы Реддл мог покрасоваться.       Он любил с ленивой медлительностью ее гладить, слушая шипение, пока сам разговаривал с Малфоем или другими парнями, изредка отвлекаясь от разговора, чтобы прошипеть ей в ответ. Это производило на присутствующих гипнотическое впечатление. Особенно, когда змея рассказывала ему, кто чем занимался, в его отсутствие.       Я пропустила ужин, правда, наведалась на кухню, перед тем, как вернуться с спальню.       Давно, признаться, я не получала такой сокрушительной эмоциональной встряски. Система Станиславского — это нечто, но очень выматывающее занятие. Главное — не достоверно сыграть, а прочувствовать. А когда ты не просто веришь, но и провоцируешь живой эмоциональный отклик… тогда можно и детектор лжи обмануть, не то, что профессора школы, пусть и гения-менталиста. Но у всех гениев есть один недостаток — они считают себя самыми умными и никогда в себе не сомневаются. Аллилуйя — иначе, у нас, самоучек, не будет шанса устоять.       Что до Дамблдора… Он был не плох, да что там — великолепен! — типичный социализированный психопат нарциссического типа. Тот пылкий юноша из моего прошлого, ради которого я и стала изучать сагу, не смотря на симпатии к Темной стороне, полагал, что Дамблдор светлый персонаж, просто всего не предусмотришь… и каждый может ошибиться… и выхода не было… и по другому не мог… Наивный малый, впрочем, для меня тогда это было только в плюс…       Дамблдор очень опасен, более опасен, чем импульсивный социопат Реддл когда-либо будет. То, чему я училась почти два года на психологических курсах и постигала через наблюдения за матерью и ее партнерами, ему дано от природы. Ни мне, ни Реддлу, ни даже Гриндевальду, никогда его не обойти.       Любая его ошибка и сожаление — результат холодной продуманности. Он не испытывает сочувствия к жертве — ему нужен ресурс, и он его получает, даже, зная наперед, что той предстоит умереть.       Неужели он всерьез верил, предлагая мне пойти против психопата, запугавшего всю школу, и рядом с которым я нахожусь большую часть суток, что сможет меня защитить? Не думаю — с его-то умом. Да если я еще пару раз зайду к нему на чашку чая, то не дам за свою безопасность и кната. И трудно представить, что мне будет, если он станет моим опекуном — маг, которого Реддл считает своим врагом. Маг, который видел его слабость, знает про него неприглядную правду и бросил ему открытый вызов. И терпеть его человека рядом с собой? Тогда бы я не дала за свою сохранность ничего.       И зная это, зная риски, оценив мою наблюдательность, он, тем не менее, использовал бы меня, пока я была ему полезна. И поменял бы на другого стукача, когда бы я эту полезность утратила — не сомневаюсь, что из тех, кого Реддл в этом году третировал, были и люди Дамблдора. Но Реддл, будучи умен, и обладая звериной интуицией, умел отслеживать опасность и устранять проблему сразу.        Что до эмпатии Дамбдлдора, то она показная и интуитивная, а не эмоциональная, и он умело ей пользуется. Говоря высокие вещи о любви, он говорит не свое и не для себя, а для тех, кого хочет использовать, ибо точно знает, что эффективнее и сильнее этой слабости действительно нет ничего. Люди убьют, умрут, пожертвуют собой ради любви. Благо, он сам полностью лишен этой обузы, и может контролировать этот процесс в других, умело направляя в нужную сторону.        «Любовь — это эмоция, которая противоположна чистому и холодному разуму» — в ином случае он бы не был манипулятором. Если в тебе есть чувства — ты умрешь за другого сам, не в силах сопереживать чужой боли, а холодный разум легко посылает на смерть другого.       В общем, от Дамблдора нужно держаться подальше. Благо, для него я свою полезность потеряла, и он, скорее всего, как и раньше не будет меня замечать. Мне не стоит его опасаться, если я и дальше буду просто учиться и никуда не лезть. Пусть думает, что я никчемная запуганная мышь.