Бонни и Томми

В конце августа я успешно привела в исполнение еще одну часть плана — пустила «шепоток».       Заклятье нашлось в той самой книге иллюзий, что мне дарил Антон. Там обнаружилось много чего полезного. Русское колдовство — нечто потрясающее, вроде бы все просто — практично, без лишнего пафоса, а такие перспективы…        Действие заклятья походило на суммарный эффект от зелья болтливости, чар убеждения и легкого ментального вмешательства, только более мягкого действия. И не оставляло магического следа, так как на саму память не влияло.       К тому же, оно замечательно работало на выпивших, что позволяло мне полностью исключить из цепочки трансовую подготовку объекта, ведь у опьяненных людей сознание уже достаточно изменено под влиянием алкоголя. Иначе, мне бы сначала потребовалось применить конфундус.       В общем, как-то ночью я накинула на себя чары сокрытия, и прогулялась в конец улицы. По ней, ближе к полуночи, местные разбредались по домам после обильного возлияния в трактире.       Определила для себя одинокого выпивоху еле стоящего на ногах, и приложила его заклятьем в спину — внушила ему «шепоток» — информацию, которую будет хранить память, пока однажды, когда сопутствующие чары ослабеют, он не выдаст ее, как услышанную от кого-то сплетню.       Для гарантии пару дней спустя повторила процесс с другим объектом, внеся некоторые изменения, чтобы информация немного исказилась и выглядела более достоверной.       Теперь, не позже ноября, когда я уже буду в Хогвартсе, сплетня об украденной когда-то у Грегоровича Гриндевальдом Бузинной палочке просочится в народ. И даже, если в этой реальности подобного не случалось, это останется всего лишь обсуждаемой всеми сплетней, и не помешает моим дальнейшим планам сместить акцент Тома с моей персоны на более значимую и ресурсную задачу.       Имея дело с таким параноиком предосторожность не повредит, и я подстраховалась, ведь память можно посмотреть, и не стоило рисковать даже малой возможностью навести на себя подозрение. К тому же министерство тоже могло заинтересоваться подобной информацией.       В общем, в школу я возвращалась с надеждой, что мой основной план удастся, а с неучтенными трудностями как-нибудь справляюсь.

***

      В этом году Том превзошел себя, очаровывая окружающих. Время открытых запугиваний и террора прошло, и репутация теперь работала на него автоматически.       А с теми, немногими, кто рискнул ему возразить, потом всегда случалось нечто нехорошее. И остальные студенты даже не сочувствовали такому бедолаге — сам виноват — получил то, на что нарывался, хотя знал, что с Гонтом и его окружением связываться себе дороже.       Пожалуй, этот учебный год для студентов вышел самым мирным и спокойным — драки и происшествия в школе почти сошли на нет. Больничный блок, за исключением игроков в Квиддич, почти пустовал, и профессора каждый день возносили Тому хвалы, как лучшему префекту за всю историю Хогвартса.        Разумеется, сам Том и его свора третировать неугодных магглокровок не перестали, но все делалось втихую, а не как акт устрашения, следы пыток тщательно заметались, и знали об этом немногие. Так что, Тому уже не требовалось каждую минуту доказывать свое доминирование, и он переключился на более спокойные вещи.       Тайные знания, политика, светские сплетни и студенческие романы интересовали его теперь куда больше, чем бытовые школьные дела. Должность префекта, при стольких помощниках не доставляла ему особых проблем. Он просто спрашивал с других, наказывал, поощрял, и те старались ему угодить, кто из страха, кто из желания выслужиться. Но никто не оставался без награды или наказания.       Вокруг него толпой вились восторженные фанаты со всех факультетов, ведь этот парень воистину был гением, а его магическая сила превосходила любого из них. Казалось, нет ничего, чего бы Том не знал или не умел.       Слушать его пылкие лекции и глубокие размышления о тайнах магии, или наблюдать за его колдовством — мощным, невероятным, но нарочито небрежным и скучающим, словно не требующим особых усилий — напоказ, рисуясь, было истинным удовольствием.       Он уже сейчас распределял среди надежных последователей роли для негласного управления школой, когда его уже здесь не будет. Чтобы его дело, идеи и контроль за новым поколением волшебников продолжался. И охотники на теплые местечки делали все, даже жуткие и подлые вещи, чтобы только ему угодить и доказать свою преданность.       Том опутывал ложью и искажал правду так умело, что она превращалась в глупое заблуждение, слабость и трусость. Он разбирался в людских слабостях лучше любого интригана и мошенника, умело выуживая из глубины души каждого искру зла и раздувая ее до полноценного пламени. С ловкостью Змея-искусителя нашептывая, что этот огонь — пламя правды ради величия. И все хотели стать достойными, быть рядом, гореть его идеями и приобщиться к сакральной истине избранных. А вы думали, что только светлая сторона воевала за правое дело? Вовсе нет — темная тоже умирала и убивала за свою общую правду, подкрепляемую личным интересом.       Потому, к нему тянулись не только чистокровки, но и льстецы, и подпевалы, типа Хвоста, желающие выслужиться и получить за это какие-то личные выгоды, чтобы устроиться в школе получше. Амбициозные полукровки нацеленные на карьеру после школы — у Тома было полно друзей, типа Малфоя, чьи родители имели огромное влияние во всех сферах местного магического общества.       И пусть Том, будучи школьником, пока еще не оброс связями самолично, но ловко нашел выход, уже сейчас успешно действуя через своих последователей, обещая протекции и карьеры. Не факт, что они их получат, но убеждать Том умел, а восторженным подросткам много не нужно, чтобы поверить.       На этих каникулах, если верить болтовне Антона, Гонту не удалось погостить у приятелей, наоборот, это они теперь гостили у него. А в начале июля отцы его друзей навестили его, чтобы оценить вновь отстроенную резиденцию в Литтл-Хэнглтон. После чего Том получил приглашения на летние приемы от всех семей из заветного списка, четыре брачных предложения от старых семейств и восемь от других чистокровок, попроще.       Теперь Том был уже не нищим приютским сиротой, и даже не просто талантливым амбициозным полукровкой, а богатым наследником древнего чистокровного рода и завидным женихом, с которым была не прочь породниться любая чистокровная семья не уронив достоинства и семейной чести.        Против его хищного, дерзкого обаяния невозможно было устоять никому — он умел быть неотразимым, обходительным, веселым и щедрым, когда ему было выгодно. Он так идеально притворялся, что самый подозрительный не смог бы подловить его на лжи и притворстве, а если бы и заметил обман, то, скорее, усомнился бы в собственной психике, чем в непогрешимости Тома.        Наблюдать за его виртуозной игрой, для меня, которая понимала что на самом деле происходит, было одновременно чистым восторгом и священным трепетом — диким, будоражащим нервы коктейлем из экстаза и адреналина.       Том поистине был прекрасен и страшен в своей бесчувственности, как древние совершенные боги, не знающие жалости, не знакомые с состраданием, что карают и даруют одинаково безучастно. Десятки, сотни разных масок, а под ними — чистая тьма, а может, холодная бесконечная пустота, в которой не за что зацепиться, что пугает больше реального демонского оскала.        В общем, Том вызывал во мне противоречивые чувства, далеко не позитивные и не полезные для здоровья и психики, но сильные, яркие, опасные… Держащие меня в постоянном тонусе и умственном возбуждении, от чего я чувствовала себя необычайно живой и азартной, словно вернула ту себя, кем была раньше — засиделась я в этом школьном болоте.       Вальбурга уже покинула школу, но Том, строя из себя рыцаря-романтика без страха и упрека, делал вид, что она была и остается единственной дамой его сердца. Что, впрочем, не мешало ему заводить мимолетные, ничего не значащие романы с другими девчонками — желающих его утешить хватало.       Самое забавное, что Том и меня приблизил к себе. Теперь я была обязана присутствовать на вечерних посиделках для избранных.       К началу отбоя всех отправляли в спальни, а в пустой гостиной собиралась группа человек из пятнадцати-двенадцати. Парни, девушки, Том с Нагини и верная свита, из, не таких родовитых, но верных фанатов, наивно радующихся, что их приняли… Обстановка более чем легкая и дружеская, хотя, я бы не сказала, уютная.       Разговоры ни о чем, флирт, школьные сплетни, политика и новости… Веселье, плавно переходящее в, якобы, беззлобные развлечения, а по факту — издевательства над подпевалами. До круцио никогда не доходило, но жалящие чары тоже довольно болезненны.       Субботний тотализатор, когда выбирали двух припевал и давали им «смешные» задания, с шумным гиканьем и смехом подгоняя их чарами щекотки, огненными всполохами, напором воды или теми же жалящими, пока один не выдохнется и не проиграет, свалившись без сил.       Бедняги должны были или танцевать до упаду, пить как не в себя, потом, в полной невменяемости от выпитого, на радость остальных, совершать такое, что потом вспомнить стыдно.       Петь пока не охрипнут, стоять на одной ноге или висеть вниз головой, столкнуть соперника с бревна в бассейн с грязью или драконьим навозом — фантазия малолетних садистов была неисчерпаема.       Но странно, униженные вовсе не выглядели обиженными, наоборот, гордились, что выбрали их, искренне жалели, что проиграли, и в следующий раз старались еще больше, чтобы взять реванш. Один парень ради выигрыша доел то, чем его вырвало и сорвал такой шквал оваций и улюлюканий, словно мировая звезда после концерта. И ему, как и остальным, и в голову не пришло, как отвратительно он выглядел и как унизил себя.       Просто Том настолько извратил всем мозги, что все творившееся воспринималось как некое испытание на слабо, отвагу или выносливость. И в конце, не важно, проиграл ты или выиграл.       Участников ждала награда в виде нескольких золотых или оплаченного купона в лавку сладостей, кафе или паб, но главное, если будешь очень стараться, то тебя примут в студенческое братство и дадут допуск к знаниям. И под братством я не имею ввиду персональный кружок Тома, о котором знали только избранные, а участников Том находил сам, и сам же делал предложение присоединиться.       Девчонки тоже не отставали — за шутливый поцелуй с Томом устраивали шуточные, но от этого не менее зрелищные, битвы. Получая с поцелуем какую-нибудь безделушку в память о победе. Проигравшей Том целовал руку с таким сожалением и разочарованием, словно болел именно за нее, отчего она потом старалась еще больше, под одобрительные взгляды своего кумира.       Все это были игры и развлечения. Не особо жестокие и пошлые, чтобы обвинить в жестокости и разврате, но и далеко не невинные. Словно Том незаметно заражал остальных своей извращенной тьмой, постепенно, так, что ее стали воспринимать за норму.       Я видела много чего в жизни, в том числе подлости, жестокости и цинизма. Но это ежевечернее двухчасовое представление марионеток, ловко управляемых кукловодом, с азартным злорадным удовольствием наблюдающим и режиссирующим спектакль, было самым отвратительным из всех обманов. Он отдавал тленом, как разложившийся труп, залитый благовониями и завернутый в шелка, что Том выдавал за живого человека и все ему верили.       И я бы с удовольствием избавила себя от подобного зрелища, но Том попросил меня сам, любезно, как небольшое одолжение лично ему, но таким тоном, что не предполагал отказа.       А вот Антон был более чем доволен, что я присоединилась к ним. Наивному парню не терпелось всем открыто показать, что мы пара. На эту тему даже уже перестали шутить — он так поднаторел в боевке и проклятьях, что задеть его рискнул бы только полный псих. Это со мной Антон был ласковым котенком и ластился, как милый щенок.        Но иллюзий я не строила и все знали, что по силе он был вторым после Тома, в жестокости не уступал остальным, и ко всему, славился мстительным и вспыльчивым характером.       И теперь я молча сидела в конце дивана уткнувшись в книгу, не участвуя в общем веселье, а он, довольный и расслабленный, вальяжно развалившись рядом, азартно перекидываясь фразами с друзьями, нежно держал меня за руку, или собственнически приобнимал за талию, и светился от гордости, словно выиграл приз и спешил им похвастаться.       Сама я всерьез опасалась, что Том в этом году будет устраивать мне испытания вроде прошлого, но, вроде бы, пока все обошлось. Но, увы, не потому, что он потерял ко мне интерес и оставил в покое. Просто он уже повязал нас общей тайной, и теперь выбрал для моей дрессировки другой, более изощренный способ — всячески выказывал мне свою заинтересованность.       Его откровенная симпатия не была ясно окрашена любовным заигрыванием, чтобы выглядеть как откровенный флирт. Не настолько, чтобы Антон напрягся и начал ревновать — он даже порадовался, когда Том на мой день рождения прислал мне серебряные сережки с лунным камнем — амулет от плохого настроения и злого глаза. И мне пришлось надеть их пару раз, чтобы не обидеть дарителя, хотя, по своей воле я к ним бы не прикоснулась.        Том всегда выражался двояко и никогда — прямо. Любая его похвала заканчивалась обесцениванием и издевкой. И большинство вовсе не замечали двойного смысла в словах, и искренне радовались вниманию одобрению с его стороны.       — Ты так потрясающе выглядишь, Кэролин, — с искреннем восхищением мурлыкал он на ушко очередной пассии, пока она довольно краснела, потупив счастливые глаза. — Не солгу, если скажу, что самая красивая девушка в школе. Но это платье полная безвкусица. Тебе бы подошло такое, как у Елены. Жаль, что оно тебе не по карману…       — Алисия, ты настолько красива, что трудно заподозрить, что ты так хорошо разбираешься в холодном оружии.       — Лисандра, твое новое платье великолепно, и настолько подчеркивает твои неоспоримые достоинства, что я не могу сосредоточиться на эссе. Не могла бы ты накинуть мантию, пока я не допишу последний абзац?..       — Хельга, оставь… такая хорошенькая головка создана для того, чтобы думать о прекрасном, а не о серьезных вещах. Впрочем, ты так мило хмуришь бровки, когда чего-то не понимаешь, что я не прочь повторить объяснения, пока ты не поймешь.       — Эльза, ты такая красотка, странно, что у тебя до сих пор нет парня…       Он и мне регулярно выдавал нечто подобное. Вот и сейчас я ясно видела, что его интерес ко мне неспроста, а часть плана. И вскоре, как мне кажется, догадалась, в чем он заключался.       Сначала, просто сидела с ними в гостиной, на правах девушки Долохова. Но Тома это не устраивало, и он стал постепенно втягивать меня в разговоры, сначала редко, а потом чаще. Причем, он мог в это время открыто флиртовать с девушкой, или, азартно с ней спорить и с интересом слушать ее рассуждения, а потом резко переключиться на меня, забыв о своей собеседнице.       — Интересно, а что думает по этому поводу наша всезнайка, а, Болейн? — певучим баритоном осведомился он, резко переводя на меня настойчивый взгляд, полный искренней заинтересованности.       Даже, если я просто невнятно что-то буркала в ответ, или, под неприязненными взглядами, отвечала односложно, он раздувал из моих слов полноценный ответ, а потом отвешивал сомнительный комплимент, вроде:       — Антон, да ты везунчик — у твоей девчонки, помимо прочих достоинств, есть мозги, — словно нарочито удивляясь и с долей восхищения говаривал он, и добавлял с ироничным фырканьем:       — Смотри, Болейн, — поменьше сиди в библиотеке, а то твоя симпатичная мордашка покроется морщинами, как ветхая страница в древнем талмуде, и Долохов передумает на тебе не жениться.       Итогом всего был довольный Долохов, который был настолько на мне повернут, вернее, одержим, что не замечал подколок. Забытая Томом девушка, которую он обделил вниманием когда переключился на меня, бросала мне злобные многообещающий взгляды, как и ее, не менее недовольные подруги, которые принимали победу своей соперницы — ведь были одного круга, но не могли спустить оскорбление грязнокровной выскочке, настолько расчетливой и хитрой, что уже окрутила одного наследника и теперь зарится на другого. И то, что инициатива исходит не от меня, а от Тома, их не смущала — зачем обвинять своего кумира, когда для этого есть более подходящий объект?       В общем, мой многолетний нейтралитет с девчонками рассыпался, как карточный домик — они стали мстить, и на меня посыпались неприятности — проклятья, сглазы и полный игнор вне стен гостиной.       Разумеется, я уже не первокурсница и много чего знала, чтобы защититься от чужой злобы, да и артефакты Антона работали. Но они не рассчитаны на подобную мелочевку, и было утомительно каждый день накидывать защиту, снимать, обновлять рунную вязь, следить за всеми — чтобы не подлили, не ударили в спину.       Когда они меня все же достали, и я однажды утром проснулась лысой, с надписью на лбу из прыщей — «гадина», то сказала себе — стоп! Я не знала, что Том хочет от меня, но у меня было две версии, одна хуже другой.       Либо он выжидает, когда я — слабачка, как он меня называл, прибегу в слезах за помощью к нему, и попрошу покровительства на его условиях — иначе, зачем ему устраивать это шоу и провоцировать травлю? Тут мне Долохов не помощник — он не будет ввязываться в девчачьи разборки, да я и сама, в гордости, не побегу жаловаться любовнику в таких мелочах.       Либо, Том заподозрил во мне нечто, что его зацепило, и позволило думать, что я, хоть и тихоня, но способна на большее. И он теперь ждет, как я буду действовать и на что пойду, чтобы себя защитить.       В обоих случаях Том меня получит. В первом — он меня сломает, во втором — развратит.       Он уже давно за мной наблюдает, как и в остальных ищет слабину — то, что позволит ему получить власть надо мной и взять под контроль. Его напрягает, что я слишком независима для его кружка по интересам и он не имеет на меня рычага давления — воспринимает ситуацию, как покушение на свое доминирование.        Клятва связала ему руки, и теперь принудить меня или подчинить он не может. Не может купить, сломать или уговорить — я иду на сделки только на своих условиях, что его, привыкшего все контролировать, не устраивает.       Честно говоря, собирая свои волосы по подушке мне очень хотелось сорваться — перестать строить из себя паиньку и показать этим курицам свое настоящее лицо.       Слушая их презрительные оскорбления и злобные насмешки, мне все больше хотелось снисходительно улыбнуться и показать им, что значит настоящие завуалированные оскорбления и циничное холодное обесценивание — когда словом можно убить, давя на самое больное, а не та жалкая пародия, что они выдают за издевки.       Но я злилась вовсе не на этих пустоголовых малолеток, а на то, что Тому все же удалось то, чего не удалось Дамблдору — загнать меня в угол. И из него теперь нельзя убежать притворившись слабой, но и нельзя достойно ответить.        Ведь зверю, что за мной наблюдает, все равно как я вывернусь — он уверен, что выход только один — тот, который он караулит. Просто наблюдает, чтобы, если мышка окажется сообразительной и ускользнет другим путем, знать, какой сыр ей предложить, и в какой угол загнать в следующий раз, чтобы она уже точно попалась без возможности вырваться.       Через два дня, когда я вышла из Больничного крыла с волосами привычной длины, и без всякого намека на прыщи, то начала мстить. Если я избегала боевки и темных проклятий, это не значит, что я игнорировала все остальное, зря штудировала книги и экспериментировала с зельями.       Оказалось, если смешать сыворотку храбрости, трепливый эликсир и зелье мечтаний, то получается неожиданно стойкий эффект. Надо лишь заменить в зелье слизь рогатой жабы, на слизь василиска. Противоядия нет — василиски давно вымерли, и, пока организм не выведет отраву, девчонки будут бегать по замку в поисках свободных ушей, чтобы поделиться во всех подробностях с каждым встречным своими фантазиями и романтическими грезами.       Мне удалось распылить свое зелье в школьном туалете, том, что ближе к подземельям. Туда обычно заглядывали слизеринки, по дороге в Большой зал или возвращаясь с урока травологии — попудрить носик и привести себя в порядок. Из наших, почти у каждой был артефакт реагирующий на зелья, и подлить им мой состав было бы затруднительно. Но на распыленные зелье в воздухе артефакты не реагировали, а головной пузырь наколдовать при входе в сортир никому в голову не пришло.       План удался — все пятеро, на радость окружающим, бегали по замку пока их не отловили и не поместили в Больничное крыло. Я навестила их там, пригрозив, что в следующий раз просто их отравлю измененным зельем «вечного сна», его еще называют — зелье Белоснежки. И меня за это даже в Азкабан не посадят, ведь они, по сути, будут живы и здоровы, подумаешь, спят и слюни на подушку пускают.       А, если, вдруг, и посадят, то не надолго — я везде выживу, а то и вовсе из страны свалю — мне терять нечего. И ищи меня тогда, пока они всю свою молодость вечный сон видеть будут, а то и кошмары, если я еще и пару капель зелья кошмаров капну.       В общем, была убедительна, и дело тем и закончилось — я к ним не лезла, они ко мне. Правда, моя соседка — Шарлотта, ну та, полукровка, попыталась на меня ночью проклятье наслать. Не думаю, что она сама это надумала. Скорее всего, ей Алисия Кэрроу приказала — девчонка с первого курса под ней бегала.       Утром Шарлотта не проснулась и спала три дня, пока я ее не навестила и противоядие не дала. Лекарь списала все на магическую кому — седьмой курс, нагрузка, гормоны и нервное напряжение… Такое бывает среди магглокровок и слабых полукровок — магическая нагрузка возрастает и тело не успевает подстроится.        Обычно, если показания в здоровья и магии в норме, то такого больного оставляют в Больничном крыле на неделю или меньше — у кого как, от организма зависит. Он сам восстанавливается, или, если изменения в состоянии нет, то пациента переправляют в Мунго.       Мои соседки сделали выводы, что я не блефовала, и от меня окончательно отстали — мы опять вернулись к нейтралитету, но уже без приглашений на чай и вечерних сплетен — холодное презрение с их стороны, и полное безразличие с моей. Что и к лучшему — мне было совершенно не до их глупостей.        А вот реакция Тома была многообещающей. Его задумчивый оценивающий взгляд чувствовался на расстоянии. Теперь, когда его провокации не работали, он явно задумал что-то новое. И какого лешего ему от меня нужно? Скорей бы ноябрь, и я подкину ему пару идей, если ему больше нечем заняться, как ко мне цепляться.