Бонни и Томми

Я побывала во многих штатах, кроме южных. Больше по делу, но, стыдно признаться даже себе самой, мне больше хотелось найти что-то знакомое из моего прошлого. Чтобы крепче зацепиться за эту незнакомую, интересную, но абсолютно чужую реальность.       Но этот мир пока не имел ничего общего с миром будущего, и даже мои проверенные схемы манипуляций тут бы работали не до конца, вернее, их требовалось пересмотреть и подправить под местный менталитет. И общение с самыми разными людьми мне быстрее помогло с этим разобраться.        Удивительно… Вроде бы люди и люди. Но нет. Они другие, воспитанные на других приоритетах, с другим мировоззрением и подходом к жизни. Простые, честные, безрассудно-открытые. Не имея многого для себя, но старающиеся искренне помочь, и не идущие по головам ради своих целей. Идеальная мишень для обманщиков, если подумать.       Хотя и мошенников всех мастей в то время было немало, но они точно и открыто привязаны к криминалу и действовали азартно и напористо, но грубее и циничнее. То есть… Все знали, что Билл или Джо из их района входят в группу Стенли, и с ними лучше не связываться, а от банды нужно держаться подальше. И не было такого, что отличный парень Майкл утром улыбается старушкам, днем помогает старикам, вечером заигрывает с девчонками, а сам незаметно обчищает кошельки и по ночам обносит дома. Тут, среди простых людей, было предельно просто — или ты честный человек или нет. А я, если подумать, никогда не жила среди простых людей.       Другой быт и потребности. Все вокруг мне напоминало выцветшую старую черно-белую фотографию навсегда ушедшей эпохи — целого поколения цельных и стойких людей, подобных которым уже никогда не будет. И я была рада, что успела с ними познакомиться.       И странно, но именно сейчас, путешествуя среди обычных людей, я чувствовала себя как никогда одинокой, а моя мелкая ложь, хоть и не приносила никому вреда, но словно ранила меня саму. И это было неприятное и незнакомое мне ранее ощущение. Настолько некомфортное, что быстрее хотелось попасть в ту знакомую среду, где вращаются подобные мне — лжецы и мошенники. Там все было просто и понятно.       В конце путешествия мой путь лежал в Бостон. В прошлой жизни мать жила там со своим очередным мужем — тем самым англичанином, а я училась в местном колледже искусств. Не успела и года проучиться, как мать овдовела и увезла меня в Англию. И вот такая ирония, я снова, почти в том же нежном возрасте, возвращаюсь из Англии обратно в альма-ма́тер, словно в ту точку времени, из которой вышла когда-то.       Много размышляла над тем, как устроиться на новом месте, и решила воспользоваться старыми связями и, при случае, проверенным способом — выйти замуж. И мое решение только укрепилось, стоило мне окунуться в жизнь Америки тех лет.        Демократия?.. Свободы?.. Права?.. Безопасность?.. — забудьте.       В стране творился полный кошмар, и это при том, что сама она не пострадала от войны и разрушений, если не считать обстрел калифорнийского побережья и побережья Орегон немецкими подлодками. А так, сильно досталось только военным базам.       Но, в той же кастовой Британии, где некоторые города были почти стерты с лица земли, а разрушения повсюду превышали все возможные нормы, сразу после войны приняли законы для поддержания пострадавших, потерявших дом, семью или бизнес. И для тех, невзирая на пол или цвет кожи, кто активно восстанавливал страну.       И вот, с объявления победы прошло больше года, а многие женщины в Америке до сих пор были вписаны в паспорт мужа, и несмотря ни на какие поправки в конституцию являлись лишь придатком к мужу, сыну или отцу. Да, они вкалывали всю войну на полях и заводах, вместо ушедших на фронт мужчин, но их права на деле ограничивались одной говорильней и использованием их голосов в нужных кому-то целях. Мне это напомнило историю, когда черным дали формальное право голоса после войны Севера и Юга.       И это не говоря уже о том, что в Америке тех лет активно действовали несколько политических движений пропагандирующих отмену поправки позволяющей женщинам голосовать или участвовать в политической жизни страны. Хотя все и так понимали, что никакие поправки не имели практического значения для карьеры, если бы женщина захотела занять какой-то пост в официальном учреждении. Стенографистка и секретарша — это тот потолок, до которого их снисходительно допускали мужчины.       И я была просто поражена, когда увидела, что те афроамериканцы и американцы индейского происхождения, кого в Британии чествовали как героев войны, тут, на родине, были лишены не только почестей, но и элементарных прав.        Современному человеку смотреть приглаженные художественные фильмы полные вымысла, и читать сухие безликие данные о тех временах в архивных хрониках — одно, а вот наблюдать своими глазами как чернокожего не пускают в автобус или выпроваживают из полупустого кафе, типа, нет мест… Сегодняшние волнения черных на этом фоне выглядят, как истерики капризных детишек — деточке не купили новую игрушку, или купили не ту. Пожили бы они во времена своих дедов…       И оставалось только порадоваться, что судьба, вселенная, или кто там меня сюда забросил, не вселили меня в негритянку. Не сомневаюсь, в нашем времени я и будучи негритянкой хорошо бы устроилась, а вот в этом… — просто выжить бы и то подвиг.       В общем, наблюдая как и чем живут люди я немного приуныла — Америка этих лет не совсем удачный выбор для жизни и карьеры. Хотя я, помня будущее, именно на эту страну возлагала основные надежды для воплощения своих дерзких амбиций. Но им было не суждено воплотиться в жизнь, по крайней мере сейчас.       В стране несомненно кипела жизнь, и была куча возможностей, но не для одинокой женщины средних лет. Это был мир мужчин, развивающегося бизнеса и криминала. А я привыкла действовать тоньше, да и зависеть от мужчины уже не хотела.       И это было печально… Не говоря уже про то, как убого, словно провинциальные захолустья, выглядели даже большие города. Тот же Бостон без высоток, облагороженной набережной, парков и современного освещения, каким я его помню, смотрелся настолько просто, что откровенно навевал скуку. Да и вообще, мне в этом времени очень не хватало привычной красоты, плавных линий и стекла в архитектуре, и струящихся тканей, красок и разнообразия в одежде.        У деловых мужчин костюмы выглядели стильно, и выгодно подчеркивали фигуру, но темные цвета и цепкие взгляды делали всех поголовно похожими на гангстеров собравшихся на похороны.       Правда женская мода этого времени мне нравилась. Одежда была не особо удобна, но подчеркивала женственность, благо, широкие мужские плечи на женских пиджаках и узкие силуэты юбок потихоньку уходили в прошлое. Пока только на подиумах, в богемной среде и на экране кинотеатров. То, что носили обычные женщины в повседневной жизни, как впрочем и мужчины, выглядело более чем скромно.       Я и сама была одета так же, если только с намеком на британскую элегантность — все же, я англичанка. И теперь мне это нравилось. Я стала гордиться этим обстоятельством, и мне доставляло удовольствие нарочито это подчеркивать — никак английская спесь пробудилась.       В общем, я хотела быстрее попасть в ту среду, что хоть как-то соответствует моему привычному прежнему образу жизни, и где я могу хоть отчасти, но быть собой — вести себя как хочу и носить что хочу. Да и вообще, начать что-то делать и проявить себя. Но увы, пока меня ждали дела.       За пару месяцев я, под предлогом поиска сестры, посетила несколько архивов. И проверила всю информацию о тех людях, кого знала или о ком слышала в своем прошлом.       Эта реальность не сильно отличалась от моей, а исключения если и были, то незначительные.       Путешествовала я как обычная маггла, убрав палочку подальше в сумочку. Наверняка в магической части страны тоже творился послевоенный бардак, но рисковать не стала, и пользовалась только зельями и амулетами. Пока я не колдую, меня отследить невозможно, а зелья, имея органическую основу, быстро распадаясь на микро компоненты и воду, не оставляли следов в крови и ауре жертвы, хотя действовали не хуже запрещенных чар. Но магам и в Америке нет особого дела до магглов, чтобы они отслеживали странности за каждым. К слову, пока маг не нарушает Статут, может втихаря делать с магглом что захочет, без всяких последствий со стороны закона.       Жить без магии доставляло мне некоторое неудобство, например, не могла пользоваться порталами и аппарировать, что существенно увеличивало время на передвижение. Но, честно сказать, мне нравилось не торопясь путешествовать, общаться, и наблюдать за людьми — новая информация никогда не помешает, а я преступно мало, как оказалось, знала об этом времени.       В итоге я осела в Бостоне, поселившись в одной из местных гостиниц. В конце августа в музее устраивали международную выставку — первую, после войны. И я тоже собиралась выставить одну из своих картин, одну из тех, узнаваемых, что купила официально.       Она, как и ожидалась, привлекла внимание, и ко мне в том числе. Это дало мне возможность обзавестись нужными знакомствами. В частности — с мистером Синклером — признанным коллекционером и искусствоведом.       Помню, в моем времени мой престарелый отчим-промышленник, далекий от искусства в принципе, тем не менее, с откровенной досадой жалел о синклеровских миллионах, всякий раз, когда слышал о старике с экрана телевизора или бросал взгляд за окно — тот жил на холме и считался нашим ближайшим соседом, и отчим, в свое время, знал его лично.       Старик не имел родни, жил более чем скромно, хотя в частном порядке занимался реставрацией, сотрудничал с международными музеями, давал профессиональную оценку, и, заодно собирал ценную живопись, тратя на пополнение своей коллекции каждый цент. А после его смерти неожиданно выяснилось, что он завещал свою коллекцию Бостонскому музею искусств. В музее на радостях сделали памятную табличку и назвали один из огромных залов и ближайший сквер в его честь. Вот и все.       Он умер задолго до моего рождения, в начале восьмидесятых. Вроде как старик страдал сердечной болезнью и пережил за жизнь несколько инфарктов, последний из которых его и упокоил. Доживи он до наших дней, ему бы, возможно, помогли, но в то время медицина была еще не на том уровне, чтобы, даже имея деньги, тебе оказали достаточную помощь.       В общем я посчитала достойной целью присвоить коллекцию и известную фамилию себе — пригодится.       На удивление, старик оказался весьма интересен в общении, но только на профессиональные темы — тут он мог говорить часами с неубывающим пылом. Но жить с ним семейной жизнью было бы затруднительно любому нормальному человеку с хоть какой-то долей эмоциональности.       Он был настоящим «старым холостяком», с устоявшимися привычками и нормированным образом жизни, где новому не было места. Его не интересовало ничего, кроме искусства, которому он посвятил жизнь. Временами он мог пересилить себя и вести светские беседы, если предмет его интереса представлял для него ценность и можно было постараться, чтобы его заполучить. Но на деле он плевать хотел на других, и был эмоционально холоден и равнодушен до бесчувственности.       Строго говоря, сейчас он еще был далеко не стар — всего пятьдесят пять. Но, несмотря на его весьма неплохо сохранившуюся худощавую фигуру, желчное выражение вечно недовольного лица и мили морщин, прибавляли ему лет десять, не меньше. Правда, одевался он всегда дорого и со вкусом.       В общем, мы познакомились и сошлись на почве любви к искусству. Он умолял меня всеми правдами и неправдами продать ему одну из моих картин, на которую я тонко намекнула на одной из встреч, показав каталог. Я, разумеется, решительно отказала.       Эрнесту пришлось пересмотреть свое привычное расписание, чтобы внести туда наши частые встречи, в надежде, что я передумаю. В ресторанах я всегда платила за себя сама, вела себя уверенно, но не напористо и с присущей англичанам элегантностью и отстраненностью, хотя явно выражала свою заинтересованность и одобрение его профессиональным навыкам и чутью, что, безусловно, льстило его раздутому самолюбию.       В сентябре мы съездили в Нью-Йорк, на выставку абстракционизма. Бедняга Эрни признававший только классику, ворчал, не в силах понять, зачем я трачу деньги на такой откровенный ширпотреб. А у меня руки тряслись, когда я покупала то, что десятилетия спустя будет стоить миллионы.        Пинаджян, полотно которого когда-то обошлось моему мужу в семьсот тысяч долларов, сейчас больше зарабатывал на комиксах, чем на живописи, и я купила его работу всего за пятьдесят долларов. Нужно будет потом наведаться в его коттедж в Беллпорте, где в 2007 году нашли его многочисленные работы. И прикарманить всю коллекцию, которую оценят в тридцать миллионов — родственники продали коттедж вместе со всем барахлом, включая и штабеля «мазни», как они называли творчество своего родственника, так и не ставшего знаменитым при жизни.       В общем, Эрни был доволен нашим знакомством. Ему откровенно нравилось проводить время с умной и спокойной леди, чья коллекция не уступает его, вкусы совпадают, и с кем можно поговорить об искусстве, а не о ней самой. Он оценил мои знания и весьма удобный для него, не похожий на других женщин характер. Возможно, я стала единственной женщиной в его жизни, с кем он не без удовольствия, охотно проводил время.       Осталось только добавить ему в бокал с шампанским пару капель аналога амортеции, так, чтобы он не мгновенно сошел с ума от чувств, но и поторопился сделать предложение, которое последовало весьма скоро.       Не думаю, что он вообще был способен любить и желать кого-либо, кроме своей обожаемой коллекции, которую он благоговейно лелеял. И даже сумей он увлечься женщиной, то никогда бы не решился сделать предложение, чтобы перекроить ради кого-то свой устоявшийся режим. А мое время дорого стоит, чтобы тратить его на пустые ожидания, и я просто поторопила события.       В начале декабря мы сыграли скромную свадьбу, вернее, расписались в местной церквушке, и я переехала из гостиницы в дом мужа.       Его огромный особняк навевал уныние. Он был запущен, ведь прислуга в этом доме не держалась, благодаря придиркам и тяжелому характеру хозяина. Две наемные женщины приходили раз в неделю, одна убирала, причем, только в нескольких комнатах, которыми пользовались, а другая готовила. Со всем остальным справлялся чернокожий старик Сельван, служивший в этом доме много лет.       Меня такое положение не устраивало, но, спасибо зельям и влюбленности моего мужа, он легко разрешил мне делать в доме все, что я захочу, при условии, что я не буду ничего менять в его кабинете и хранилище картин. И я со временем навела в доме тот порядок, что мне удобен.       К счастью, спать с новоявленным мужем мне не пришлось — тут он меня не привлекал абсолютно. Как раз пригодилось сонная настойка и зелье осознанных иллюзий. Не зря я наварила целый котел, как знала, что пригодится. Потребовалось несколько капель, немного фантазии, и пару минут времени для встраивания в память подробностей, чтобы убедить его, что мы провели чудесную ночь — лучшую в его жизни. За ночь информация усвоится, а утром его мозг сам оживит все услышанное и будет прокручивать в памяти, для создания живой эмоциональной связи.

***

      Следующие несколько лет прошли в оживленной суете. Я помогала мужу в оценке, наблюдала, как он реставрирует работы, обзавелась связями, сопровождала музейные выставки по миру. В общем, занималась общественной деятельностью с благотворительными целями — большая часть сборов шла на благотворительность, и репутация играла в мою пользу — меня стали узнавать не как безликое дополнение к известному супругу. Это мне очень пригодилось, когда Эрнест неожиданно умер от сердечного приступа семь лет спустя.       Возможно, в этом была и моя вина — волнительные фантазии и непомерное возбуждение в таком возрасте и при таком диагнозе чреваты. В общем, я осталась вдовой, унаследовав все имущество и, главное, бесценную коллекцию мужа — музей в этой реальности пролетал.       Жизнь в Америке, признаться, была не плоха, но я уже выжала из своего положения все, что можно, и нужно было двигаться дальше, а дальше было увы, некуда. Действовать в рамках Эмили Синклер уже не могла, хотя связи от моего замужества до сих пор были полезны, но уже не вели никуда, кроме как вести праздную жизнь вдовы, заниматься благотворительностью, а потом снова выйти замуж.       Осталось только снова стать Бонни, вернув себе настоящий возраст и сменить страну, начав с начала. Но все найденные варианты по смене имени меня не устраивали. Теперь, когда я уже могла себе позволить выбирать, мне требовался сразу уверенный старт, чтобы не начинать с нуля и влиться в общество сразу.       И однажды мне повезло. Сопровождала картины для очередной международной выставки во французскую художественную галерею. Путь по воде в то время был не близок, и на лайнере повстречала пожилую англичанку. Возможно она узнала во мне соотечественницу, я ей понравилась, да и она мне показалась интересной. И мы стали общаться, хоть немного сдержано и чопорно, как истинные англичане.       Старушка была печальна, и причина была весомой — она потеряла близких людей, и теперь ехала узнать подробности. Я тоже разыгрывала безутешную вдову, пытающуюся отвлечься после потери супруга. Мы довольно быстро сблизились, и зелья пришлись как всегда к месту. Не прошло много времени, как я уже знала все подробности.       Оказалось, Эмбер Барт всю свою жизнь служила няней в одном семействе, относящимся к Дому Кавендиш. Но эта линия рода давным-давно прервалась, не имея законных наследников, так как пошла в свое время от непризнанного родом бастарда. И хотя род сохранил поместье, связи в обществе и некоторое состояние, но не имел официального титула и влияния на основной капитал семьи. Что не мешало им родниться с родовитыми семействами, беря в жены их младших дочек, не наследующих титул. Это помогло им выжить и остаться на плаву, пережив все финансовые кризисы без особого ущерба.       А к этому времени род и вовсе, похоже, прервался. Остался только старик. Сын и невестка погибли когда-то от взрыва на семейной фабрике стекла. Но на попечении деда остались два малолетних внука.       Правда, старший — наследник, погиб в самом начале этой войны, а младший, имея взбалмошный характер, много лет назад поругался с дедом и сбежал из дома, уехав в Америку. Там женился на американке французского происхождения, и после рождения дочери не помышлял возвращаться, так как дед был весьма недоволен его женитьбой.       Старая няня посланная в свое время, дабы примирить внука и деда, и попытаться вернуть парня домой, на время задержалась в Америке чтобы поняньчить малышку Розмари. А потом вернулась домой ни с чем — внук, хоть и смягчился, но возвращаться не собирался.       Война застала мать Розмари во Франции, где она навещала сестру. Она посчитала небезопасным путешествовать в это время — была реальная угроза обстрела судов немецкими подлодками, и оставила двенадцатилетнюю дочь со своей сестрой, а сама, не без трудностей, вернулась в Америку.       Позже, их с мужем обоих призвали, его как летчика, а ее, как медсестру. Домой он не вернулся — погиб в конце войны, а его жена получила в самом начале войны ранение в голову, и теперь ей предстоит остаток недолгой жизни провести в военной лечебнице в Алабаме. И, возможно, это к лучшему, что она никогда не узнает о смерти мужа и дочери.       Что до деда, то, когда он осознал, что оба его внука и единственный правнук от старшего наследника погибли, то, пусть и неохотно, но вспомнил о правнучке, и снова послал верную Эмбер в Америку — за девочкой. Старушке пришлось постараться — найти женщину оказалось нелегкой задачей, и только по оставшимся бумагам в доме выяснилось, где ребенок, и точный адрес ее тети. Но официальный запрос в посольство Франции оказался неутешительным — квартал, где они жили, попал под бомбежку и его больше не существует. Обе числятся пропавшими без вести.       И теперь расстроенная старушка едет во Францию, чтобы уже на месте убедиться в точности сведений или, хотя бы, попытаться найти могилу. Чтобы было что сообщить своему старому хозяину.       Могла ли я упустить такой шанс, что просто сам шел в мои руки?