Бонни и Томми

По возвращении домой меня ждали срочные, неотложные дела. Эмбер будет собирать информацию о семье Розмари не меньше двух недель, пока не раскопает, что я носила фамилию отца — Болейн, и сменила ее на Синклер, когда вышла замуж. Плюс, еще пару недель накинем на попытки связаться через посольство и лично по телефону, да и на дорогу. Короче, месяц в запасе у меня есть. Придется крутиться в темпе вальса, чтобы успеть…       Выправка документов с американской стороны требовала большей тщательности и осторожности, чем в той же Франции или Британии — там еще не пришли в себя от войны и архивы, после многочисленных перевозок с одного хранилища в другое, были в ужасном состоянии.       А вот в Америке все архивные данные на граждан были упорядочены. К тому же, в те годы между Америкой и СССР вот уже несколько лет продолжались напряженные отношения. Гонка вооружений еще не развернулась в полную силу, но политическая, идеологическая и экономическая конфронтация только усилилась, накаляя обстановку среди населения в самой стране.       СССР вышла из войны с не меньшими экономическими потерями, чем истощенная оккупаций Европа. Но за эти годы в той же Британии до сих пор многие районы и кварталы лежали в послевоенных руинах, а русские, пострадавшие куда больше всех остальных, уже заново отстроили города и заводы, и вышли на мировой экономически-политический уровень, где до этого уверенно царствовала Америка, с наглым напором заставив ту потесниться.       Разумеется Американское правительство пребывало в холодном бешенстве и не желало сдавать позиции. Америка в войну не понесла особого экономического урона, наоборот, война ее обогатила и сделала лидером на мировом рынке. Ее заводы всю войну работали, контракты на поставки техники, провианта, материалов и оружия заключались, большая часть золотого запаса стран запада хранилось в американских банках, а проценты за выданные кредиты будут теперь поступать от стран-заемщиков в течение не меньше ста лет.       Но главную опасность от русских правительство Америки видело в идеологии — открытой и навязчивой пропаганде коммунизма. Для США, где за всю историю страной управляли капиталисты, идея о равенстве для всех была неприемлема, и рушила до основания всю их столетиями отлаженную потребительскую матрицу. Особенно, если учесть недавний кризис в стране — великую депрессию ударившую как раз по простым людям, и острую правовую ситуацию с черным населением и активистским женским движением за равноправие полов.       Не удивительно, что коммунизм стал привлекательной идеологией для многих простых американцев — работяг и интеллигенции, особенно с таким ярким наглядным примером, как СССР и некоторые страны, что после войны пошли по этому пути и уже существенно преуспели.       Короче, две сверхдержавы активно и жестко соревновались на мировом поле за господство. Не знаю, как там было в СССР с пропагандой, но в Америке власти проявили настоящую паранойю и, как блох на собаке, скрупулезно выискивали среди населения лояльных к коммунистам.       «Красная угроза» в то время была не пустыми словами, а реальной опасностью распространения коммунизма по всему миру. И правительство без устали шерстило население в поисках шпионов, особенно теперь, когда у русских появилась атомная бомба и Америка лишилась своего главного военного преимущества в споре за лидерство.       Появились «Чёрные списки», куда попадали члены официальной Компартии США или заподозренные в симпатии к ней, а также отказавшиеся помогать властям в расследовании деятельности компартии.       Работодателям запрещали брать таких на работу, их преследовали за их политические взгляды, увольняли и сажали — как политических преступников и тайных агентов чужого государства, шпионящих на коммунистов и ведущих агитацию населения в целях подорвать существующую власть.       Каждый, кто хоть как-то выразил прямое одобрение, сочувствие или уважение к политическому строю СССР, ставился на карандаш. На него заводили дело, при необходимости его действия отслеживались, телефон прослушивался, счета и передвижение денег проверялись.       Впрочем, заполучить на себя досье у спецслужб можно было и не высказывая самому крамольных идей, просто поговорив с кем-то, кто эти идеи где-то открыто высказал.       И не важно, что ты на светском приеме пять минут порассуждал с приятным собеседником об искусстве — отслеживали круг всех знакомых неблагонадежного лица, пока не убедятся, что ты попал в этот круг случайно и не разделяешь его мнение. И чем выше статус, тем пристальнее внимание.       Потому, я тщательно контролировала ближайшее окружение и свои публичные высказывания — старалась не выделяться и создать впечатление законопослушного гражданина — засветиться у спецслужб было бы ошибкой.       В общем, это я все к чему? А к тому, что в той же Британии спецслужбы тоже не спали, но попасть в их поле зрения обычному рядовому человеку было маловероятно и проверять его документы более положенного никто не будет, пока он не засветится связями с членами правительства или королевской семьи, террористами или еще в чем-то не менее глобальном.       А тут, в Америке, попасть под прицел властей можно было куда проще — ведь если я уверена за себя, то кто поручится за отсутствии слежки за людьми, с которыми мне предстоит столкнуться пока буду подделывать документы?       И требовалась особая осторожность, чтобы довести до ума мою историю и так надежно ее задокументировать, чтобы ни у кого не осталось малейших сомнений потом, когда я попаду в Британию и окажусь в опасной близости от королевской семьи, а значит и у английских спецслужб. Объем работы предстоял огромный, но куш того определенно стоил, и я не могла его упустить, не смотря ни на какие риски.       Тетка сестер жила в восточной части штата Вашингтон. У нее там был маленький сельский домик, и жила она на пенсию погибшего мужа-военного.       С самой Розмари и ее матерью все получилось просто и понятно — там многого менять не пришлось, а вот с ее сестрой…       Мне понадобилось не мало времени, чтобы размотать всю цепочку родственных связей. Например, что сестры родились от разных мужей — мать была замужем дважды. Хорошо еще, что в пятьдесят третьем не было электронного архива и всего остального. Многие записи так и значились в приходских церковных ведомостях, и я потратила уйму времени, чтобы исправить в документах и записях фамилию Эймур, как была у обеих девочек после усыновления Сандры отчимом, на Болейн, якобы, какая была у ее настоящего отца. Благо, не пришлось его искать — он исчез с радаров сразу после развода, когда дочери и двух лет не исполнилось. И на что девушки надеются, когда выскакивают замуж в восемнадцать лет за такого же недовзрослого ребенка?       Так же пришлось сменить имя Сандра на Эмили, но тут проблем не случилось — просто дописала в документах Эмили вторым именем, подумаешь, девушка захотела его использовать, это не возбранялось.       Реальных родственников у семьи не было — кто умер от болезни и старости в разное время, а мужчины в основном погибли в первую мировую. Правда были какие-то совсем уж дальние родственники, во Франции, но они никогда не виделись и не общались со своей американской родней.       Тетка, что теперь жила в доме престарелых, опасности для меня не представляла — она была очень стара — восемьдесят с лишком. К тому же больна старческим слабоумием, почти не ходила, и уж точно никого не узнавала.        Я показала руководству богадельни документы и перевела старушку в одну частную дорогую клинику, куда позже забрала и «сестру» — под присмотром профессионалов и должном уходе им все получше будет, да и мне спокойнее — без моего разрешения к ним никого не пустят.        Позаимствовала у них обеих из личных вещей кое-какие семейные фотографии. Правда многого не нашлось — все выбросили. Социальные и благотворительные учреждения не хранят подобное после того, как пациенты попадают к ним под опеку и они получают право распоряжаться имуществом.       На нескольких фото обнаружилась и Сандра, но ей на них было не больше шестнадцати, и разобрать сходство или заметные отличия со мной теперешней, почти пятидесятилетней, было бы затруднительно. Так что я просто добавила несколько, более новых фото, где мы вместе с «сестрой», или втроем с «племянницей» — пригодятся для семейного архива.       Наконец, покончив с делами, вернулась домой весьма довольная собой — к приезду Эмбер все было готово.       Было забавно изображать удивление и сдержанную радость от нежданной встречи, словно мы никогда не встречались. Но все прошло как я планировала.       Довольная старушка погостила у меня с неделю, прежде чем я познакомила ее с «приехавшей» из Франции «племянницей».       По моей версии из Марселя мы успели переехать в другой округ Франции до того, как случился тот налет, где и прожили до конца войны. А перед тем, как выйти замуж и вернуться в Америку, я отдала девочку в частный французский пансион.       Через четыре месяца Розмари исполнится уже двадцать четыре. Она с отличием закончила частный лицей и школу искусств во Франции, дабы пойти по стопам своей тети. А пока девушка ведет жизнь свободной художницы, пытаясь писать и продавать свои картины, хотя, разумеется, в основном ее содержит богатая тетя, давая племяннице пожить и насладиться молодостью и свободой.       Чалис хорошо отыгрывала мою роль — заботливой тетки, кивая в нужных местах и растроганно прижимая платочек к сухим глазам, под восторженные причитания гостьи о похожести девушки на отцову родню, пока сама я наслаждалась своим настоящим возрастом — у меня с Розмари только год разницы — я старше.       Как же это приятно снова вернуть себе двадцать пять. Мне редко удавалось за эти годы побыть собой. Обычно я отдыхала от старящего зелья только ночью и в те редкие дни, когда я, якобы, «мучилась мигренью» и не покидала комнату.       Но когда Чалис стала меня заменять стало значительно легче — нагрузка на организм от зелий, пусть и усовершенствованных, тоже ничего хорошего не приносит. Тем более, что к ним требовалось на постоянной основе пить еще несколько составов, для снятия интоксикации, и чтобы не допустить старения организма на самом деле. Хорошо еще, что я сама себе зелья варю, благо об ингредиентах заранее позаботилась.       А после смерти мужа я уволила ту немногую маггловскую прислугу, что была в доме, а верного старика Сельвина отправила на заслуженный покой, выделив ему приличную пожизненную пенсию.       Теперь, когда в доме служили только сквибы, я могла его зачаровать получше, а не только рунной вязью, чтобы экранировать слабое колдовство.       Я стала много, открыто и с удовольствием колдовать, в то время как и раньше я каждый день ночами спускалась в подвал и магичила, но не больше часа и только чары не сильнее бытовых.       Совсем без колдовства маг не может — его разрушит собственная магия, сожрет, как раковая опухоль, и маг сгорит очень быстро. И мне все это время невероятно не хватало ощущения от полноценного колдовства, и вот теперь я могла магичить сколько душа пожелает.       К тому же, я совсем перестала пить зелье будучи дома, что позволило мне быстро восстановить организм и нивелировать последствия от такого длительного приема сложных, и далеко небезобидных, составов.       Кардинально менять внешность, чтобы походить на Розмари, не пришлось — только цвет волос с теплого на более светлый — соломенный, и наколдовать характерную родинку под правым глазом, на скуле, как у ее отца.       Через несколько дней счастливая гостья отбыла в Англию, дабы лично подготовить старого хозяина к такой радости, а мы с племянницей должны были приехать немного позже, когда я приведу дела в Америке в порядок.       На самом деле я приехала в Британию «первая» — мне нужно было разобраться с моей недвижимостью и вкладами, и разузнать о семье потенциальных «родственников» более подробно, чтобы знать, чего ждать от такого родства и нужно ли мне в него ввязываться.       С делами было все в порядке, а вот семейство Андервуд оказалось весьма непростым…       Как поняла, этот род не обладал наследственным титулом, и официально относился к нетитулованному дворянству, а вот неофициально — к самой известной, богатой и многочисленной семье в Британии. И был некой лазейкой для того, чтобы законные ее представители могли немного разбавлять свою кровь не привлекая внимание общественности к кровосмесительным бракам.       В прошлой жизни, даже будучи замужем за не последним представителем английского общества, меня как-то не увлекали все эти хитросплетения браков и родственных связей титулованных особ. Возможно потому, что мои интересы не лежали в этой плоскости — я знала, что после смерти мужа не унаследую основной трастовый капитал и не останусь в Британии — мне в то время больше нравилась Америка, а выходить замуж снова я не планировала.       И потому я никогда не видела дальше титула, и все эти — лорды, бароны, герцоги или графы, для меня значили не больше чем слова и статус в обществе — меня больше интересовали их денежные вложения и тонкости управления бизнесом — англичане гении в области ухода от налогов и накопления скрытого капитала.       Я была молода и слишком легкомысленна, чтобы заинтересоваться их жизнью больше той маски, что они демонстрировали общественности. Тем более, что в общении все, кто мне встречались, были просты, не особо красивы и совсем не спесивы. Одевались неброско и просто, говорили не вычурно — даже и не подумаешь, что невзрачный, обычный на вид парень, сидящий за столом слева от тебя, на самом деле какой-нибудь граф с кучей регалий и миллионами в сейфе. И теперь, когда вникла в суть, меня положение вещей ошеломило и позабавило.       Оказалось, высшее титулованное дворянство до сих пор, как это принято и в магическом обществе, заключали брачные союзы только с родственниками, самые дальние из которых — троюродные.       В то время, как мужчины-наследники семьи Андервуд брали в жены девушек из любой подходящий семьи, не обязательно родовитой — в этом выборе они были более свободны, чем их знатные родичи, а дочери семьи всегда уходили в род Кавендиш, и в никакой больше.       И супруги, будучи на самом деле близкими родственниками исходящими из одного корня, таким образом все же немного разбавляли кровь официальной линии рода, ровно настолько, чтобы не допустить генетических сбоев и вырождения.       К слову, с тех пор, как в семействе Андервуд стали рождаться только мальчики, род Кавендиш стоял на краю исчезновения три раза, и сохранился по чистой случайности за счет наследования из более дальней или побочной родственной линии.       Но вот парадокс — большинство наследников умирали молодыми и холостыми, а если и женатыми, то бездетными, и наследование переходило следующей линии семьи, пока, на сегодняшний день, из многочисленного когда-то рода, не осталось всего двое холостых представителей — старик под шестьдесят — возможный наследник второй очереди по женской линии. И двадцатишестилетний парень. И оба, честно говоря, на фото выглядели откровенно отталкивающе непривлекательными, хоть и без явных уродств и отклонений.       Так что, будучи Розмари, если старик официально примет правнучку, а я соглашусь стать частью семьи, мне наверняка предстоит продолжить традицию и выйти замуж за кого-то из этих двоих. Вряд ли дедуля откажется от возможности упрочить пошатнувшееся положение своей семьи уже вплотную подошедшей к грани вымирания.       После встречи с Генри Арчибальдом Андервудом я только укрепилась в своем подозрении. Он оказался именно таким, каким я его себе представляла — крепкий, как столетний дуб, старик и такой же непримиримый к чужому мнению.       Торговался он как заправский торгаш, когда я, после обязательных политесов, открыто попросила озвучить свои намерения по поводу правнучки. Он даже не постеснялся заподозрить меня в корысти и ехидно намекнуть, что быть не замужем в двадцать четыре для девушки из общества неприемлемо, а значит, с ней явно что-то не то.       Пришлось высказать ему все, что я думаю об Английских замшелых традициях, и припомнить, что хорошие семьи не отворачиваются от внуков из-за ложной гордости, и не вспоминают о правнучках только четверть века спустя, когда прикипело.       В общем, это была увлекательная беседа, и когда он понял, что я, как официальный опекун племянницы, не дам ему задурить ей голову, мы, наконец, пришли к единому знаменателю. Правда, я и тогда отказалась давить на племянницу, дабы склонить ее принять предложение деда и войти в семью, оставив решение этого вопроса на ее усмотрение.       Попрощались мы весьма довольные собой, получив от переговоров каждый то, что хотел. Я незаметно оценила богатство поместья и поняла что дело выгодное в любом случае, а дед заручился моим словом, что завтра к вечеру я пришлю племянницу к нему погостить на пару недель — Розмари пока остановилась в моем лондонском доме, а до Дербишира от столицы три часа на автомобиле.       Так что, уже завтра я встречаюсь с дедом, и это будет очень волнительно, ведь я должна сыграть идеально.