Бонни и Томми

Летнее поместье леди Элеоноры располагалось в Ноттингемшире. Прекрасный особняк в викторианском стиле и уютный уголок облагороженной природы весьма неприличных размеров.       Из развлечений конные и пешие прогулки по бесконечному парку, осматривание окрестностей, наблюдение за птицами и оленями в лесу. Теннис и бадминтон. Мужчины еще разнообразили незатейливый досуг стрельбой по тарелочкам и движущимся мишеням, и ловлей форели в огромной проточной запруде напротив парадного фасада дома.       А женщины привычно развлекали себя бесконечными сплетнями, бренчанием на рояле и подобием пения дребезжащими, словно надтреснувший фарфор, голосами.       Всего постоянных гостей, помимо меня, было еще трое. Две старые леди и одна женщина средних лет — вдовая родственница хозяйки, живущая в поместье на постоянной основе, вернее, кочующая из поместья в поместье за своей благодетельницей. В общем, та еще компания для меня подобралась.       Но и у этих старушенций было чему поучиться — англичане лучшие притворщики в мире, и так изыскано унизить в разговоре другого не под силу никому, особенно, если ты в этой среде не рос и не взрослел. До тебя даже не дойдет, что тебя только что унизили и оскорбили под видом комплимента, хотя непонятный и неприятный осадочек некой двойственности на уровне инстинктов останется.       Но мне все эти игры были хорошо знакомы, и я с удовольствием оттачивала свои навыки до совершенства.       Хотя в целом, не смотря на некоторую полезность, такая упорядоченная сельская жизнь казалась невероятно скучной. Я предпочитаю действия, словестные пикировки и интриги, а тут была лишена и того, и другого, отыгрывая роль вежливой слушательницы у хозяйки дома и ее подруг. Впрочем, и из их праздной болтовни вполне можно вычленить кое-какие сведения об обществе, куда мне вскоре предстоит влиться.       Благо, раз в неделю на обязательный турнир по крокету с последующим семейным воскресным ужином в поместье съезжалась толпа родственников хозяйки со всего графства, а среди них контингент и помоложе. И мне было чем себя занять, наблюдая за гостями, общаясь, безобидно флиртуя, участвуя в общей суете и незаметно собирать компромат на будущую родню, вызнавая их слабые и сильные места.       Впрочем, с появлением в конце недели Джеймса стало заметно поживее, по крайней мере я заняла себя анализом информации о будущем муже — было любопытно, с кем мне придется провести часть жизни.       Джеймс… Этот парень смог меня удивить с первой минуты нашего общения, настолько, что его неприглядная внешность отошла на второй план.       Да что там — он первый, кто привел меня в откровенное недоумение. Мало того, на нем абсолютно не работали мои годами проверенные схемы.       Все это повергло меня в растерянность, и никогда еще я не чувствовала себя настолько уязвимой и неуверенной. Как бы я не старалась, он всегда брал надо мною верх и так небрежно, что даже досада брала.       — Значит, Розмари, ты все же согласилась на этот брак, — невозмутимо констатировал парень, когда ожидаемо выразил желание присоединиться ко мне на прогулке сразу после завтрака, под одобрительные взгляды старых сплетниц. — Что же, я стану хорошим приобретением, и главное, не успею особо тебе надоесть.       — Если ты не прекратишь болтать чушь, Джеймс, то надоешь мне прямо сейчас, — парировала, пытаясь не выдать изумления — именно так я на самом деле и думала, когда незаметно его разглядывала, тогда, на приеме.       — Ладно, — легко согласился он, и немного обогнав меня обернулся, уставившись с откровенным любопытством. — Ты очень красива, Розмари, мне повезло, что ты согласилась, — задумчиво выдал он и проницательно прищурившись добавил, заставив меня вздрогнуть. — Только вот имя тебе совершенно не подходит, словно оно вовсе не твое. Оно слишком нежное и легкомысленное для такой девушки, как ты.       — Хочешь сказать, что я груба и занудна? — несколько нервно хмыкнула я, не останавливаясь огибая его, чтобы пройти вперед.       — Нет, — ничуть не смутился он, снова меня нагоняя. — Думаю, ты сильная и яркая, и тебе подойдет такое же сильное имя, ну… как Маргарет или Харпер. Думаю здорово, если бы тебя звали Харпер.       — Только Харпер мне еще не хватало, — сквозь зубы процедила я, ускоряясь. Впрочем… — Тебе повезло, Джеймс, мое второе имя Вирджиния, — приостановилась и обернулась, любезно улыбнувшись — если эта такая игра, и он хочет меня взбесить и вывести из себя, то у него не получится.       — Ух ты! Вирджиния — Джинни! Джиневра, как королева! Тебе подходит, — нарочито восторженно присвистнул он, и я бы ему поверила, если бы его взгляд не выражал откровенное лукавство. — Ты не против, если я буду звать тебя Джинни, когда мы наедине?       — Не против, — с еле сдерживаемой досадой отмахнулась я, удивляясь, как могла втянуть себя в этот идиотский разговор. Прямолинейность парня сулила мне море проблем.       — Ты, наверняка, думаешь, что я странный, — поравнявшись со мной продолжил он, словно не сомневаясь, что я так думаю. — Но почему бы и нет, если мне так хочется? Жизнь слишком коротка, чтобы притворяться кем-то другим. Я предпочитаю быть, а не казаться, тем более, что могу себе это позволить — в присутствии смерти за спиной определенно есть свои плюсы, — философски закончил он и легко рассмеялся над недоумением на моем лице, которое я не смогла сдержать.       В общем, парень при более близком знакомстве оказался невероятно умен, эрудирован, остроумен и интересен в общении, настолько, что его внешность уже не имела никакого значения.       Откровенно говоря он и не был уродом, просто болезненно худым. Все его черты истончились. Для такой бледной кожи его чересчур темные волосы, визуально делали лицо вытянутым, губы тоньше, а нос крупнее. А острый кадык и торчащие ключицы больше подходили подростку, чем молодому мужчине, хотя он еще сохранил некоторую крепость жилистых рук и силу ног — дань многолетних занятий греблей.       Но его самого, казалось, вовсе не волновало, как он выглядит. Парень откровенно получал удовольствие от жизни и радовался каждой мелочи, а близкое присутствие смерти делало его неуязвимым для любых негативных эмоций — для него их не существовало.       Но что действительно меня потрясло — он видел меня насквозь. И все мои игры, как бы виртуозно я не притворялась, не могли его обмануть.       Я, которая успешно водила за нос многих, мнящих себя умными, проницательными и опасными, тем не менее не могла привычно использовать свой арсенал в общении с Джеймсом, потому не могла получить над ним власть и чувствовать свое превосходство. Все мое притворство и попытки манипуляции разбивалось о стену его открытости и понимания. Все наработки оказались бесполезными, а чувствовать себя жалкой и уязвимой оказалось непереносимо.       Его правдивый, и в то же время лукавый взгляд был таким знающим, словно он видел меня насквозь и абсолютно не воспринимал всерьез. Как отец со стороны с умилением наблюдает за проказами маленькой дочери, заранее прощая ей шалости. Это выводило из себя — с таким зрителем я теперь не получала от притворства привычного удовлетворения. Оно сменилось на разъедающее нутро досаду и стыд, словно я осознала себя бездарной актрисой которой не верят. Даже, если не верит только один зритель. И все мои чувства впервые оказались в смятении.        Том тоже нередко наблюдал за мной, но в его взгляде был интерес и азарт — он сам был такой же, и потому получал удовольствие от моей игры. А Джеймс наблюдал за моим притворством со скучающей снисходительностью, не вмешиваясь и не обличая, но всем видом показывая нелепость подобных усилий. И я впервые в жизни почувствовала себя полной дурой.       Он мог после ужина зайти за мной и пригласить прогуляться по саду, дабы составить ему компанию и развлечь от скуки. Я неохотно соглашалась, изображая недовольный вид, чтобы показать, что снисхожу до его просьбы. Обычно в нормальных людях это провоцирует чувство вины, на котором потом можно играть бесконечно к своей пользе. Но только не с Джеймсом.       — Да ладно тебе, Джинни. Весь твой вид кричал о том, что тебе одиноко и ты не хочешь оставаться одна сегодня вечером, — с легкой насмешкой ответил он, когда я капризно распекала его, сетуя то на росу, то на темень, то на гравий под ногами.       — Что? — остолбенела я, не ожидая таких слов.       — Ну, да, — наслаждаясь произведенным эффектом продолжил он, и заботливо поддержал меня под локоток, чтобы я не зацепилась за ветку и не упала в этих сумерках. — Просто, когда ты желала всем спокойной ночи и сказала что устала и хочешь подняться к себе, то слова явно не соответствовали твоему настроению. И разве я, как джентльмен, мог не откликнуться и не помочь даме? Полагаю, ты это придумала чтобы не обидеть тетушку, потому, что не хотела провести вечер в их компании. И я тебя понимаю — они с леди Лаурой и другими бывают ужасно скучными, особенно, когда принимаются рассказывать одно и тоже. Но ничего не поделаешь, таковы все пожилые люди… Если подумать… дожить до глубокой старости это милость от Бога, и не всем она позволительна.       И вот так происходило всегда. Когда гости решили съездить в Ноттингем, в музей Робин Гуда, а потом заехать к кому-то в гости, мне трястись со всеми по жаре не захотелось.       И я отказалась под предлогом, что у меня ужасно болит голова, в надежде, что когда все покинут поместье я смогу ускользнуть на пляж искупаться. Джеймс, бросив на меня внимательный взгляд, сказал, что предпочтет остаться дома и прямо отказался от прогулки. И как только кавалькада машин снялась с места и выехала за ворота, живо поднялся наверх и затарабанил в дверь моей комнаты.       — Джинни, открывай! Они уже уехали! Можешь выходить.       — Что ты так кричишь, Джеймс? — недовольно осведомилась я, приоткрывая дверь. — У меня и так голова раскалывается.       — Ничего у тебя не раскалывается — не выдумывай, — отмахнулся Джеймс и поторопил. — Давай быстрее, Джинни — нужно успеть дойти до жары.       — Куда успеть? — переспросила я, от удивления даже перестав притворяться.       — Не знаю, — пожал плечами он, — а куда ты хотела?       — На пляж, искупаться, — на автомате выдала я от неожиданности и досадливо прикусила губу.       — Здорово. Я бы тоже не отказался искупнуться. В такую жару самое оно, — невозмутимо ответил парень. — Надеюсь, ты не будешь против моей компании? В общем поторопись, я жду тебя внизу и пока прикажу кухарке собрать корзинку, чтобы мы позже могли перекусить, и выгоню велик из гаража.       И Джеймс торопливо бросился вниз, оставив меня в абсолютной растерянности.       После мы накупавшись до синих губ сидели в тени большого вяза возле реки, ели бутерброды и азартно спорили.       — Но, Джеймс, твоя тетя обиделась, если бы я сказала правду и пренебрегла ее предложением о прогулке. Ты не думаешь, что неразумно огорчать пожилую леди, особенно, если она вскоре станет близкой родней и ты гостишь у нее в доме? — уже открыто напирала я. Этот парень откровенно высмеял меня за ложь. А меня уже бесили его беззлобные подтрунивания и понимающие ухмылки.       — Брось, — отмахнулся он, небрежно перебрасывая мне яблоко. — Для хозяина дома желание гостя — закон, и никто не станет тебя заставлять делать то, чего не хочешь. И не лги, что тебя занимало что-то помимо себя самой, уж меньше всего ты думала о чувствах тети. Просто твоя проблема, Джинни, в том, что ты слишком зависима от чужого мнения и хочешь для всех оставаться идеально-хорошей. Мне лично не понятно к чему такие сложности? Подумай сама — твоя ложь требует вложения немалых сил при том, что не имеет особого смысла. Полагаешь, слуги не заметили бы твоего отсутствия и не доложили? Впрочем, заметь — я тебя спас, притом без особых усилий, да еще и порадовал родственников — теперь все будут думать, что мы сговорились, чтобы побыть вдвоем, — самодовольно улыбнулся он, хрустя яблоком.       — Тоже мне, спас, — насмешливо фыркнула я, отводя взгляд на реку. Признавать его правоту не хотелось, но больше всего бесила его прямолинейность, против которой оружия у меня не было. Но я выросла во лжи, жила притворством и существовала обманом — для меня это было естественно и по другому не могла.       В общем, парень, когда привыкла к его манере общения и перестала бояться за свою неуязвимость, стал вызывать у меня искреннее восхищение. С его проницательностью, наблюдательностью и чувствительностью ко лжи он бы сам легко мог стать гениальным знатоком душ и вершителем судеб, у которого и мне было бы чему поучиться. Но Джеймсу это было не нужно. Он предпочитал правдивую честную жизнь и не получал удовольствия от лжи и притворства.       Хотя, иногда его доброжелательность и жизнерадостность сменялись на злую самоиронию и мрачный сарказм, но и тогда он ранил только себя самого, а не злословил о других. Благо, эти вспышки были кратковременны, видимо, как дань болезненным ощущениям или воспоминанию о неизбежной смерти.       В общем к ноябрю, когда была назначена свадьба, я вполне успела искренне привязаться к своему чудаковатому жениху, да и он откровенно искал со мной встречи — мы переживали романтичную пору влюбленности.       Много разговаривали. Обсуждали страны где нам довелось побывать, прочитанные книги, фильмы и спорные на тот момент времени теории о генетике, полетах в космос и принципиальную возможность создания искусственного сердца из доработки пластикового насоса для поддержания кровообращения в организме собаки придуманным советским учёным.       Я рассказывала ему об Америке, он — о системе запутанных родственных связей, которые, похоже, постичь дано лишь истинному англичанину. И о нюансах общения с этими всеми графами и герцогами, с кем мне вскоре предстоит породниться. О исконных связях наших семей, тайнах и преданиях, и моем деде — тем еще оказался плутом и ловеласом в молодости, и разбил немало сердец, только что бастардов не наплодил.       Наша свадьба по здешним меркам прошла более чем скромно. В сентябре меня представили королеве и ее мужу, но знакомство прошло в неофициальной обстановке — замке моего будущего свекра. Родители жениха, кстати, заметив как их сын откровенно ожил рядом со мной, на меня надышаться не могли, спали и видели, как мы подарим им внуков.       Ах да, о королевской чете…       Ощущения странные… Я помнила древнюю, хоть и ухоженную и бодрую бабульку и чудаковатого старичка, кивавших с экрана тв. А тут — девушка не старше меня и статный мужчина с замашками подростка, и при том, у них уже двое детей.       И мне как-то раньше не пришлось реально осознать, что скоро, возможно уже в следующем году, мне предстоит стать матерью. И было странно представлять, наблюдая как Елизавета возится с двухлетним ребенком, что я тоже стану матерью какому-то маленькому незнакомцу — плоть от моей плоти.       — Ты так странно смотришь на кузину, — вывел меня из ступора шепот Джеймса. — Что, Джинни, завидуешь? Мечтаешь сама стать королевой?       — Вот еще. Не болтай вздор, Джеймс, — совершенно искренне буркнула я. — Особы их уровня себе не принадлежат. А я предпочитаю владеть большим, чем у них, но без кабалы обязательств и публичности.       — Ну ты и продуманная леди, моя предприимчивая американочка. — Откровенно тихонько рассмеялся он, подхватывая меня под локоток и заговорщически шепнул. — Я всегда подозревал, что в практичности янки обставят любого англичанина.       — А ты думал, — горделиво фыркнула я, незаметно огладив его по предплечью, и нахмурилась. — Но если честно, Джеймс, это вовсе не смешно. Американцы те еще хитрецы и дельцы, почище английских снобов будут. Ратуя за демократию, равенство и возможности для всех, а на самом деле, если вспомнить историю, залогом выживания для американских колоний всегда являлась бесплатная рабсила из Африки. Хотя мировое порицание общественности вызывает именно Британская империя с ее захватнической тактикой владения колониями. Думаешь, с указом президента Авраама Линкольна об освобождении все рабы в Америке стали свободными людьми? Да они есть, и по сей день остаются рабами, только под видимостью защиты буквы закона, который действует в интересах сильного. Когда интересы касаются собственного капитала дельцы пойдут на все, чтобы его сохранить и приумножить.       — Боже, храни нас от политиков, — фыркнул Джеймс. — Надеюсь только, дорогая, что ты не строишь планы стать первой женщиной премьер-министром в Британии?       — Хорошая мысль, — оживилась я и с лукавой улыбкой добавила, — хотя, мне ближе управление и приумножение финансов — там отдача больше и волокиты меньше.       Джеймс не сдержался и громко фыркнул от смеха, привлекая к нам недоуменное внимание родни. Быстро извинился перед гостями и увлек меня в сад.       Перед свадьбой устроили большой прием, но на самой церемонии гостей было мало — только ближайшая родня — так захотел Джеймс, сославшись на болезнь. С моей стороны только дед и тетка, даже подружки невесты всего две, по числу близких друзей Джеймса. Правда он сначала поинтересовался моим мнением на этот счет, но я ничего не имела против скромной свадьбы.       Леди Анна — мать Джеймса, щедро предложила мне свой рубиновый гарнитур на церемонию. Я вежливо отказалась, но приняла шпильку с жемчужиной, как нечто «взятое взаймы». А предпочла свой комплект старинной работы из сапфиров, дав гостям и новоявленной родне оценить свой вкус и достаток, чтобы не воображали, что берут в семью американскую бесприданницу.        Королевской четы на свадьбе, к счастью, не было — они отбыли в политическое турне на шесть месяцев. Но Елизавета прислала нам в качестве подарка фарфоровый сервиз для чаепития на двадцать четыре персоны и пару щенков корги.       Мы тоже после церемонии, сразу после «свадебного завтрака» отправились в круиз на семейной яхте, предположительно на несколько месяцев — нас не ограничивали во времени. А моя «тетя», решила на время вернуться в Бостон — я посчитала правильным на время отпустить Чалис к сыну, в Британии она мне все равно была не нужна.       Путешествие понравилось нам обоим. К тому же, Джеймс меня удивил — этот парень оказался довольно опытен в сексе. Хотя, глядя на него я как-то забывала, что еще пару лет назад это был здоровый, уверенный в себе парень — душа компании и спортсмен. Тем более, учитывая его двадцать семь лет и положение в обществе, можно смело предположить, что у него было полно девушек. Короче, в этой плоскости мы с ним подошли идеально, тем более, что за эти годы я, честно говоря, изголодалась по сексуальной разрядке, а Джеймс физически меня привлекал.       Что до моего душевного состояния… тут было сложнее.       Я поначалу очень переживала, бесилась и досадовала, не имея привычной брони от чужой проницательности — показывать себя настоящую страшно — это слабости, на которые всегда можно надавить, использовать и сломать когда наскучит. Я выросла на этих бесконечных примерах сломанных судеб и доверять кому-либо совершенно не умела. Да и не желала. Как и считала искренние привязанности для себя невозможными — это обуза, которую, как воображала, никогда к себе не позволю — всегда была выше этого — это помогало выжить и сохранять контроль.       Поначалу поведение и искренняя манера общения Джеймса приводили меня в смятение, но постепенно, странным образом будили во мне чувства и эмоции, о которых я и подумать не могла. Вернее, не могла себе представить, что вообще способна их испытывать.       Позволить себе не думать ни о чем и искренне радоваться с другим человеком, печалиться, злиться, негодовать, смеяться, плакать, испытывать стыд и вину, растерянность… Это был целый шквал новых эмоций и я просто не знала что с ними делать.       Я, которая считала себя выдержанной и холодной интриганкой, в итоге сдалась под влиянием откровенной жажды жизни умирающего мальчишки. Позволить себе потерять контроль — отдать его в болезненные руки морально сильного человека, жизнь которого висит на волоске.       Осознать, что в этом тщедушном умирающем теле больше жизни и радости, чем во мне когда-либо было и будет. Что я — сильная, красивая и здоровая на самом деле пустая оболочка — мертвец, и все мои стремления, достижения и адреналиновые встряски лишь попытка хоть как-то, на время, почувствовать себя живой, как врачи пытаются реанимировать мертвого пациента электрошокером.       Я боролась с собой долго, сопротивлялась нашей связи отчаянно, пока Джеймс однажды не вспылил.       — Джинни, я тебя не понимаю, — немного раздраженно, с долей обиды и явным огорчением высказался он. — Чего тебе не хватает? У нас же все хорошо, тогда зачем ты так все усложняешь? Я не знаю, с какими людьми тебе приходилось общаться до нашей встречи, возможно тебя настолько обидели или обманули, что ты теперь не подпускаешь меня к себе близко. Но мне странно, что ты до сих пор не можешь мне доверять.       Ты во всем видишь подвох и ни на минуту не можешь расслабиться и просто жить. Возможно тебе стоит себе напомнить, что я болен, и мне от тебя ничего не нужно, кроме доверия и немного любви. Я не заберу в могилу ничего твоего, кроме воспоминаний о боли, скрашенных мыслью, что последнее что я совершил в жизни — сделал счастливой молодую красивую девушку — свою жену и будущую мать моего ребенка. Я не смогу с тобой состариться, не увижу взросление сына, не поведу дочь к алтарю. Не отправлю в последний путь родителей и не смогу тебя пережить. У меня есть только этот сегодняшний день, так позволь мне просто побыть тебе хорошим мужем, чтобы ты сохранила обо мне добрую память, когда меня уже не будет на свете… У меня просто нет достаточно времени и сил превозмогать твои страхи и биться в стену твоих опасений, — ровно и нарочито спокойно закончил он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Возможно, в тот момент, когда я впервые за обе жизни горько разрыдалась, наконец поняла, что это тоскливое, щемящее болью в сердце и отдающее горечью чувство, от которого я всеми силами стремилась отдалиться, ни что иное как — любовь. Любовь, которую я не ждала и не искала, но которую мне предстоит потерять слишком скоро, и она оставит после себя только боль потери и немного счастливых воспоминаний. И мне внезапно так отчаянно захотелось родить ребенка. Но не для наследства и положения, а чтобы у меня осталась частица Джеймса, чтобы помнить о том, что со мной это случилось, что в мире существовал человек, который научил меня жить и доверять.       С той поры я сдалась — махнула на все рукой и позволила себе стать собой, вернее, узнать себя настоящую и увидеть себя такой, какой меня видел Джеймс. Это был забавный и грустный опыт счастья.       Вот только время шло, наш вояж затянулся почти на год, а забеременеть мне так и не удалось.