Бонни и Томми

Джеймс скоропостижно скончался в ноябре, в больнице, будучи на плановом обследовании. Просто вечером лег спать, уснул, и больше не проснулся. Накануне я как раз навещала его и теперь, неверяще глядя на пустую заправленную по линейке, койку, все не могла поверить, что его больше нет.       Доктор долго утешал меня, пространно рассуждая о смирении, терпении, и что — на все Божья воля, а такая мирная кончина — благо.       Я мрачно и холодно выслушивала его словоизлияния, молча изредка одобрительно кивая, пытаясь подавить яростный порыв приложить его Круцио, чтобы он наконец заткнулся.       Потом… потом как обычно в таких случаях — родственники, слова утешения, похороны…       Родители мужа хлопотали и переживали за меня больше чем о потере сына — они давно были готовы к такому неизбежному исходу, а я все не могла осознать, что Джеймса больше нет.       Я никогда никого не хоронила, вернее, не хоронила дорогого и близкого мне человека. Заторможено наблюдая за погребальной суетой, вполуха слушая выдержки из библии и последнее напутствие усопшему, и нам, остающимся жить дальше в ожидании своего часа, с болью и тоской осознавала, что сейчас, когда гроб заколотят, больше никогда не увижу лицо Джеймса. Никогда больше…       Все, что мне останется от него — воспоминания, даже самые яркие из которых, со временем поблекнут до выцветшей старой фотографии, вызывающей только тихую светлую грусть и ощущения нереальности, словно это все было каким-то чудесным сном, возможно, что и не со мной.       В общем, неожиданно тяжело перенесла потерю Джеймса. Так что никто не удивился, что я набрала себе новую прислугу и переехала жить в Грантен-Холл.       Дербишир — прекрасное живописное место, даже сейчас, когда вокруг все бело от снега. Я вполне могу оценить красоту природы, хотя обычно меня привлекает кипучая суета города, а не спокойные пасторальные виды. Но, видимо, горе требовало уединения, и я пока наслаждалась тихой деревенской жизнью и заботой о Северусе, который по мере взросления становился все более забавным и шустрым. И, конечно же, общением с Мопси — она очень помогла мне пережить утрату.       Мы не успели установить на дом и окрестности полную защиту, так как вскоре я передумала и мы переехали в Лондон. Но в то недолгое время, что мы жили в поместье, в нем можно было колдовать, и Мопси развлекала крестника волшебными фокусами.       Она подарила Северусу амулет-поглотитель детских выбросов, что когда-то принадлежал ей. Но мы использовали его редко, только когда у нас изредка гостила родня или друзья семьи, или я сама с сыном выбиралась из дома к свекру и свекрови, или в клинику, детские магазины и другие общественные места — детям необходимо видеть результаты их спонтанного колдовства и учиться осознанно их контролировать.       В общем, родня сначала часто меня навещала, но в последствии не особо досаждала мне вниманием — смерть Джеймса запустила череду несчастий в нашей семье. Мать пережила сына всего на полгода. Она и без того много болела, а после смерти Джеймса совсем сдала.       А потом неожиданно скончался Фердинанд Кавендиш-Бентинк, 8-й герцог Портленд, и мой свекор принял титул девятого герцога. Разумеется, ему пришлось заниматься делами, и он перестал так часто у нас бывать.       Сама я вплотную занялась фондом мужа, чтобы не сойти с ума от тоски и одиночества — большая холодная постель, после дня наполненного радостной суетой и приятными заботами — это самое страшное, что мне довелось пережить. Приходилось иногда прибегать к зельям, чтобы заснуть.       Но незаметно жизнь и заботы взяли свое и постепенно я ожила, а боль притупилась настолько, что уже могла улыбаться забавному лепету сына весьма искренне, без оскомины тоски — главное, чтобы он обиженно не талдычил — папа, окидывая комнату недовольным взглядом, и не принимался плакать.        В общем, большей частью моим выздоровлением я обязана Северусу и Мопси.        Сначала руководила делами из поместья, через секретаря, а потом, когда отошла от потери и вернулась к прежней активной жизни, стала много времени проводить в Лондоне. Но сына теперь видела редко, и меня это не устраивало.       В конце концов мы переехали в пригород Лондона, в другое семейное поместье. Не такое внушительное, зато на дорогу лишнее время теперь не тратилось — я была слишком на виду, чтобы втихаря аппарировать, не вызывая вопросов. Новый дом мы тоже зачаровали.       Удивительно, но дела фонда преподнесли мне в августе неожиданный сюрприз. Я, как руководитель, сама всегда рассматривала заявки, и в случае одобрения, если расходы предстояли внушительные, выезжала на место лично, дабы убедиться, что на деле все так же, как на бумаге. Да и последующая проверка отчетности не помешает.       В том числе, у нас на постоянном балансе были и с десяток государственных, частных, и монастырских приютов, которые после войны никуда не делись, а с началом «сексуальной революции» шестидесятых грозились значительно пополниться ненужными родителям детишками.       Так вот, в одном из них я встретила… кого бы вы думали? Лили, почти Эванс.       На самом деле о рыжей Лили — вечной мазохистской любви Снейпа, я помнила всегда. И даже навела справки в коуквортской больнице, когда искала Эйлин Снейп. Так, на всякий случай.       Но в больнице никакой беременной миссис Эванс на учете не стояло. Не то, чтобы я так озаботилась судьбой потенциальной «матери избранного». Но подложить Дамблдору свинью, и вывести одну, из его пока неучтенных пешек, из-под удара, чтобы он сам пошевелился насчет Тома, было заманчивой идеей.       К тому же, если верить книгам, Эванс была талантливой и не слабой ведьмой — контроль над выбросами в детском возрасте и транфигурированная рыбка Слизнорта — это вовсе не рядовое колдовство, и мне определенно такая ведьма пригодится в будущем — сквибы не для всякой работы подойдут, да и свою агентуру магов пора было начинать набирать. Нужно только правильно воспитать девчонку, в нужном мне ключе. И мне было что предложить ее родителям, чтобы они мне это позволили.       Откровенно говоря, Северус рос, и вскоре ему понадобится партнер для игр, да и обучаться колдовству всегда эффективнее не одному — включается режим соперничества и соревнования.        Сын Чалис — маг, но уже довольно взрослый, и ходит, как я и обещала его матери, в американскую магическую младшую школу, так что, не подойдет в приятели Северуса. А Эванс — местная, да еще и магглокровка. Уговорить ее родителей для меня не составит особого труда, даже, если они заупрямятся.       Короче, я навела о семье Эванс справки, и вскоре после крестин сына даже наняла частного сыщика. Чтобы мне нашли семейство Эванс с дочерью Петуньей, примерно двух лет, и новорожденным младенцем по имени — Лили, Лилия или Лилиана.       Но поиски не принесли результата, и я выкинула мысли о девчонке из головы — возможно, ее в этой реальности и вовсе не существует. Потому, что и в том, что я помнила из прошлой реальности, существовали небольшие отклонения, что уж про книжный вымысел говорить.       Как-то — у королевы было двое детей, а не трое — мальчик и девочка, а ее младшая сестра — Маргарет, не эпатировала общество недостойными короны выходками, а неудачно упала с лошади, когда ей было тринадцать, и уже много лет лежит в клинике под наблюдением, без единого шанса выздороветь. И некоторые люди, кого я знала в прошлом, тут умерли раньше, или, наоборот, жили дольше, чем я помнила. В общем, про Эванс я больше не вспоминала, пока она сама о себе не напомнила.       Приют-распределитель назывался незамысловато — «Добрый шанс», и предназначался для младенцев. Если ребенку не находили родителей, то по истечении трех лет его оформляли в постоянный приют.       Я в прошлом уже не один раз тут была с мужем, правда давно. И когда директор представил мне нового врача — мистера Эванса, я только лишь удивилась совпадению — мало ли в Англии Эвансов.       А вот потом, когда мне пришлось для вида просматривать бумаги с поступлением детей — там была сплошная текучка — концов не найдешь. Детей постоянно усыновляли или передавали в другие приюты, проследить кого сняли с баланса, а кого пока нет, и сколько детей в наличии, не представлялось возможным.       Но я всегда пользовалась духами с правдивым зельем. И болтливым эликсиром, когда мы переходили к обязательному чаю, под настойчивые увещевания директора, что у них все ведомости в порядке, попутно он, сам того не замечая, выбалтывал мне настоящее положение дел.       Так вот. Благодаря моим уловкам, провожатый охотно поведал, что в этом приюте они с женой работают почти два года — приехали из Кардиффа, где их клинику закрыли, а персонал сократили. Но на самом деле у них нашлись другие причины для переезда.        Бог не дал им детей, а они с женой их обожают, и уже удочерили старшую дочку — Петунью, а теперь вот, присмотрели себе младшенькую. Только это секрет, и после усыновления они обязательно уедут куда-нибудь подальше, чтобы не привлекать внимание властей.       И он был так любезен, что с удовольствием показал мне малышку — чудесную, шуструю и улыбчивую, зеленоглазую девчушку с кудряшками цвета меди. Которую звали вовсе не Лили, а — Лилибет — как уменьшительно-ласкательно звали в семье королеву Елизавету. Одно время девочек часто называли этим именем — оно было популярным в те годы, как Чарльз и Джон для мальчиков.        Девочка оказалась очень яркой, обаятельной и улыбалась такой заразительной солнечной улыбкой, что поневоле улыбаешься ей в ответ. Особенно, когда она при этом пыталась что-то непонятно, но очень бойко, лепетать на своем языке. В отличие от Северуса, который разговаривал мало — три-четыре коротких слова, но четко.       Я просмотрела бумаги на усыновление — сразу несколько семейств выразили желание удочерить девочку. Но мистер Эванс и его супруга, работавшая тут же — бухгалтером, не собирались упускать возможность заполучить малышку себе.       Я проверила сопроводительные документы, даже позже навестила монастырский приют — аппарировала почти на границу с Ирландией, и поговорила с сестрами и настоятельницей, оказавшейся спокойной пожилой сквибкой.       Девочку подбросили на их порог в младенчестве, зимой, несколькими днями от роду. Она оказалась очень подвижным, но не шумным ребенком — все сестры ее очень любили. И она могла бы спокойно и безопасно прожить в обители до совершеннолетия. Но несколько месяцев назад стала демонстрировать странности — приманивала игрушку с полки, а когда злилась — хлопали двери и парили предметы.       Вот настоятельница, которая подозревала в чем тут дело, и поспешила сбагрить девочку в приют подальше отсюда, на усыновление, пока из ребенка в принудительном порядке всех «демонов» не вытрясли.       А Эвансы по закону не имели права усыновлять ребенка в месте, где работают. Незадолго до этого по стране прогремели громкие разоблачения по продаже младенцев, и власти посчитали, что принятие поправки ограничит подобные злоупотребления, когда руководство и персонал приюта подбирает с неясными целями себе детей среди воспитанников.       Но в своем родном городе семейство жило вполне зажиточно, и после продажи недвижимости и переезда у них осталось достаточно средств, чтобы заплатить кому надо тут, и в прежнем приюте, где они таким же образом усыновили Петунью. Причем так оформили документы, что девочка числилась их родной дочкой, а не приемной. Как, наверное, числилась бы и Лили, если бы провидение не занесло меня в эту богадельню с проверкой. Не удивительно, что семейство потом спешно переехало в глушь, под названием — Коукворт. Там бы их точно искать не стали.       В общем, я приостановила дело об усыновлении девочки и решила посоветоваться с Мопси.       — Ты хочешь ее удочерить? — спокойно поинтересовалась она.       — Даже не знаю, — честно ответила я. — Думала просто договориться с ее родителями, чтобы они приводили малышку к нам. Я бы могла посодействовать им с переездом — у меня есть кое-какая недвижимость в Лондоне, да и с работой помочь… Кто же знал, что девочка — сирота.       — Полагаю, она полукровка, — флегматично ответила Мопси, продолжая развлекать Северуса волшебными мыльными пузырями — мальчишка пытался их ловить и заливисто смеялся, возбужденно стуча ладонями по полу, когда они лопались. — Думаю, молодая дурочка из старой семьи понесла, а после рождения ребенка потихоньку избавилась от позора.       — Почему позора? — удивилась я. — И почему обязательно девчонка из старого рода, а не магглокровка?       — А в тех краях только среди старых семейств еще по сей день месть и изгнания практикуют, — флегматично ответила Мопси, поднимая проницательный взгляд. — Иначе, зачем бы магглокровке от ребенка-мага избавляться? Так что, Розмари? Удочеришь девочку?       — Даже не знаю, — растерянно буркнула я и задумалась.       — Ты могла бы стать ей магической крестной, — невозмутимо предложила она.       — Пожалуй, я лучше оформлю над ней официальную опеку в маггловском мире, а когда подрастет — приведу к магической присяге.       — А, вассалитет, — понятливо кивнула Мопси. — Тоже надежно, да и выгодно для вас обеих. Но узы крестной и крестницы свяжут вас крепче.       — Согласна, — помедлив ответила я, невольно вспомнив о патологической книжной любви Снейпа. — Но дети будут расти вместе, взрослеть… Девочка уже сейчас весьма мила. Возможно, между ней и Северусом когда-нибудь возникнут взаимные романтические чувства, а любые родственные магические обряды теперь, помешают им быть вместе в будущем. Я потеряла Джеймса и не хочу, чтобы мой сын страдал от невозможности получить желаемое.       — Весьма предусмотрительно, — лукаво стрельнула глазами Мопси. — Ты собираешься дать ему все? Даже девчонку?       — Не утрируй, — огрызнулась я. — Разумеется, Северус мой сын, и я всегда буду на его стороне. Но я собираюсь вырастить Лилибет, как если бы она была моей дочерью — моим подобием.       — Вряд ли тогда кто-либо сможет ее получить без боя и ее согласия, — не без ехидства засмеялась старая перечница мне вслед, когда я фыркая от негодования сбежала от нее в кабинет.       Виктор — свекор, не особо удивился моей идее взять под опеку сиротку. В их среде подобное не было особо принято, но бывало, что и бездетные особы королевской крови усыновляли детей, и не обязательно осиротевших родственников. Что уж за меня говорить.       А при личном общении, когда мы вместе навестили приют, он тоже попал под обаяние малышки, и я оформила опеку без всяких промедлений.       Не знаю, ждет ли этих детей в будущем какая-либо романтика, но сейчас Северус и Лили активно толкались в песочнице, пыхтя и краснея от натуги в попытке вырвать у друг друга совочек. Северус даже получил ведерком по голове, а Лили с обидой и слезами терла лицо, в которое сердитый Северус долго не раздумывая запустил горсть песка.       Короче, с появлением еще одного ребенка дом наполнился визгом, смехом, ором, ревом, а все обитатели заметно оживились и повеселели. Потому, что невозможно было спокойно наблюдать за выходками этих двух упрямых и забавных малышей, и не засмеяться.       Я никогда не пожалела, что взяла девочку, и возможность наблюдать за взрослением, становлением характеров, проделками, местью и проказами этих двоих, приносила мне массу удовольствия. Как и мне нравилось направлять, учить и неторопливо лепить из этих детей личности, которыми бы я смогла гордиться — дети должны превзойти своих родителей и стать лучше их, иначе, их рождение бесполезно.       Если Северус был луной — рассудительным исследователем-одиночкой, тем, кто сосредоточенно и методично сорок минут пытается снять с маггловской машинки-игрушки колеса, и нуждающийся в тихих зрителях и заслуженном одобрении, а не в шумной компании и помощниках — я сам. То Лили, несомненно, была солнцем, и светила всем без исключения, даже, если ее не просили, просто потому, что солнце призвано светить. И в нетерпении могла просто стукнуть машинкой по полу, чтобы колеса отвалились сами, а потом победно улыбаясь возмущенному сопернику бежала ко взрослым, чтобы те игрушку починили.       Если Северус подгребал к себе игрушки и берег свое, то Лили выуживала их из-под него, и тут же раздавала другим без всякого сожаления, или возвращала владельцу, который явно не мог понять — в чем смысл сего действа? Удивительно, как характеры и манера общения этих двух непохожи.       Но, честно говоря, хоть я и много времени проводила с детьми, но в страну вернулась чета Бивербрук, и мне нужно было часто отлучаться, чтобы влиять на старика.       Впрочем, не буду вас мучить подробностями. В шестьдесят четвертом, в возрасте восьмидесяти четырех лет, барон Бивербрук скончался. «Моей тете», кроме обширных связей во всех сферах, как я и предполагала, достался газетно-издательский концерн и доля в паре оборонных предприятий. Позже я довольно неплохо заработала, продав акции государству.       Но главное, что я поняла, благодаря Бивербруку, что за магглами, а возможно и за магами, стоит какая-то третья сила. После второй мировой в маггловском мире исчезли целый ряд мелких княжеств, и упразднилась монархия в больших. И это понятно — революции, создание республик…       Но ведь и в магическом мире эта тенденция прослеживается, а ведь магические общества — это миры закрытые, на которые маггловские веяния влиять не должны. Но все княжества, что поддерживали Гриндевальда, были упразднены, и создан орган управления, типа нашего Визенгамота и министерства. И за этим явно чувствовалась чья-то воля, и довольно могущественная. И с этим стоило разобраться, пока я своими идеями не вляпалсь по незнанию в чужую игру.