Глава XXXIX. Завесы прочь [15]
26 мая 2024 г., 20:43
Воспоминание пятнадцатое
— Паша Хазретлери!.. — пискнул Малек, подбегая к лошади, с которой спешился вымокший до нитки Ибрагим. В руки ему передали зонт, и он попытался накрыть им господина, но тот грубо оттолкнул его. Малек рухнул в грязь вместе со своей попыткой заботы. Ливень накрыл Стамбул бушующей стихией, и с Ибрагима, который галопом обогнал собственный эскорт, текло ручьём. И это спасало его от того, чтобы шнырявшие вокруг него слуги с жутко шумными мыслями не заметили на лице Паргалы следы истерики. А он едва держал себя в руках. Ибрагим не видел тропинки, по которой шёл ко дворцу. Не видел дверей, лиц слуг. Собственно, какофония мыслей и головная боль не тревожили его. Под веками были только трупы членов его семьи. Синюшные, вздувшиеся, уродливые, которые больше никогда не будут здоровыми и красивыми. Жизни родных, которые он своими руками оборвал. И ради чего? Его трясло в конвульсиях от сдерживаемых рыданий, лицо было осунувшееся и бледное, в глазах горели только горе и безумие. Слуги дворца, узревшие его, шарахались в сторону. Ибрагим ворвался в свои покои, закрыв за собой двери, и резко застыл, оставшись один на один с пониманием: он — убийца собственной семьи. Он — жалкое ничтожество, продавшееся дьяволу. Выродок, пожертвовавший своей семьёй только ради своего эго. Ему хотелось вырвать себе сердце. Умереть и начать всё сначала, с затмения. Никогда не убивать Нико и Манолиса. Но понимал — память ему не вернуть никогда. Да и лучше бы он никогда не вспоминал об этом. Никогда. На глаза попалась скрипка его матери, и Ибрагим подорвался к ней, чувствуя непреодолимое желание выплеснуть эмоции музыкой. Выбежал на балкон, встав под струи воды, и поджал губы, с которых готовились сорваться рыдания и проклятия. Прижавшись к подбороднику и до хруста суставов сдавив смычок, он принялся яростно высекать одну ноту за другой из несчастного инструмента. Скрипка стенала и выла — и в том не было никакой чарующей драматичности потери, которую пытался выразить музыкант. Это даже музыкой назвать было сложно: просто последовательный набор скрипучих, резких, давящих звуков, от которых скорее хотелось зажать уши. По голове барабанили крупные капли, а по щекам текли горячие слёзы, заливая скрипку, шею, забираясь под воротник рубахи. Дрожь только нарастала, отчего движения смычком становились рваными, хаотичными. Тошнотворная желчь обожгла саднящее от слёз горло. А он всё играл и играл, не в силах остановить лавину горечи, ярости и скорби, которая нахлынула на него. Больно было до одури. Никакая агония за всю его жизнь не могла сравниться с этой — и могучему Паргалы Ибрагиму стало страшно от этого. В конце концов, крик подобрался к глотке, и он понял, что больше не в силах его сдерживать. Взревев, Ибрагим возопил в ночь, надрывая связки, и принялся колотить скрипкой об балюстраду, превращая любимый инструмент матери в жалкие щепки. Ошметки прошлого были выброшены с балкона в сад, и Ибрагим рухнул на колени, обхватив голову руками и рыдая, скорбя по погибшей семье и своей утраченной душе. Когда сил реветь не осталось, он услышал тугую тишину в своей голове. Мертвецкий штиль. Никаких мыслей. Никаких чувств. Одна только ярость. Горе. Несправедливость. В разорванном горле защекотало, и Ибрагима вдруг сотрясло до нутра от смеха. Они оба пролили реки крови, но искупление почему-то в глазах Азраиля заслуживала лишь она. Почему? Потому что она была матерью, отчаянно желавшей защитить своих детей? Но он был отцом, который желал того же! Вот только такого щедрого шанса ему не давали. Но Азраиль раскрыл перед ним карты. Дал ему последний шанс исправить ситуацию. Подвести Хюррем к краю, заставить пережить потерю, с которой она должна смириться. И тогда, возможно, Всевышний простит его. Поднявшись с колен, Ибрагим вернулся в свой кабинет, сбросил мокрую одежду, умылся, причесался и привёл себя в порядок. Затем на долгие-долгие минуты уставился на своё отражение. Постепенно на лице его вновь защёлкнулась привычная холодная маска, краснота с лица сошла, и белки глаз вновь побелели. Он снова был собой. Но в этот раз — ещё более безжалостным, чем раньше. — Малек! — крикнул Ибрагим, и спустя мгновение в его комнате показался верный слуга. — Позови ко мне начальника стражи шехзаде Баязида.***
Ибрагим рассматривал царапину на ладони — свидетельство того, что разговор с Николасом не был наваждением. Он был в тупике. Ситуация изменилась кардинально: Хюррем была виновна в том, что он убил своими руками отца и брата. Эта жестокая ведьма не стоила того, чтобы беспокоиться о ней и грезить о султанате, который бы принадлежал им обоим. Слишком высокая цена была заплачена. Слишком много крови было пролито в прошлом. Даже если ответственность за убийство родных не лежала бы на нём — она бы убила их сама, медленно и мучительно. Она и намеревалась. Он ненавидел её всем сердцем и желал ей отправиться в ад… Но ещё сильнее — ненавидел себя, и лишь это отрезвляло. Серафим Азраиль готов был бороться, чтобы спасти душу этой ведьмы Хюррем, а его воспринимал как заблудшего. Ничего не стоящего. Это было болезненнее всего и именно это заставило его по-настоящему задуматься о происходящем. Если он продолжит дальше губить её, то точно попадёт в ад. А если поможет Азраилю — то, быть может, это и будет освобождением от контракта с Мефистофелем? Искуплением? Но что он мог сделать, чтобы убедить её смириться? Пока раскаяние не будет искренним, не будет идти от собственных умозаключений — всё будет натужно. Если он спасёт Селима — дьявол заберёт душу Хюррем, но и он навсегда останется пропащим. А если позволит ему умереть, а Хюррем к тому моменту не смирится — то всё попросту начнётся заново. Вот только у него больше не будет памяти. Всё уже слишком далеко зашло, он слишком много сказал Хюррем, чтобы разрушить её сомнения. Всё происходящее с ней было во многом его виной. И на нём отчасти лежала ответственность за бесконечные циклы. Нужно было как-то выиграть время. В этот раз Ибрагим отправил к Гиреям не кого иного, как Матракчи — убедиться своими глазами в том, что близнецам и Хатидже и впрямь ничего не угрожало. Насух-эфенди не был ни блестящим воином, ни шпионом, но в смекалке ему было не отказать, а потому Паргалы рассчитывал на него. В конце очередного двухчасового собрания Диван гудел, как осиное гнездо. Коалиция Ахмеда Паши — за которой скрывались истинные зачинщики бунта в лице Николаса и Абдуллы — наконец прислала в столицу своего эмиссара с письмом. В нём были изложены официальные требования по воздвижению шехзаде Баязида на престол с немедленным отречением Хюррем Султан и признанием той своей ведьминской связи с шайтаном. Султан Селим будет казнён быстро и безболезненно, без лишних свидетелей, а ей самой вместе с Джихангиром и Михримах позволят навсегда покинуть империю. Ультиматум был выдвинут. Гонец был, конечно же, немедленно казнён — и войска Ахмеда Паши тотчас выступили с восточных границ Диярбакыра в глубь империи, в сторону Стамбула. Наступление на нескольких фронтах стоило войскам, лояльным султанату, значительной части личного состава, артиллерии и сипахов. Кольцо вокруг столицы стремительно сжималось, и через непродолжительное время войска заговорщиков совершенно неожиданно подобрались вплотную к Бурсе — что была в пятидесяти милях от столицы. Требования были озвучены в последний раз: или Хюррем Султан добровольно сознаётся в своём грехе — и её сын умирает мирно, или же они силой возьмут дворец — и тогда всем её детям несдобровать. Конец Рамадана. Две недели. Ибрагим, разумеется, прекрасно понимал, что от него требовалось в этой ситуации. Довести задуманное Николасом до конца. Подтолкнуть Селима к казни, возвести Баязида на османский престол и сделать так, чтобы Хюррем не стала перерождаться. И тогда его душа за помощь Божьему промыслу сможет встретить искупление… Вот только Ибрагим раскаяния не чувствовал — только страх, ярость и злобу. Но, с другой стороны, он понимал, что вечно обманывать судьбу и Азраиля он попросту не сможет. Тягаться с высшим существом было глупостью и надменностью. Ибрагим должен был выйти победителем. Разве не логично, что тогда, получив желаемое, у него появятся силы на очищение души? Селим должен был умереть. Хюррем должна была выстрадать это. В самом деле, если не противиться стараниям Маляк аль-Маута в лице Николаса, то делом это было нехитрым. После завершения Совета Дивана задумчивые, тревожные визири покинули купольный зал и отправились в сад, где их ожидало угощение. Конечно же, Ибрагим не сдержал усмешки, когда паши принялись обеспокоенно переглядываться, зыркая на еду, подозревая в ней отраву, но Визирь-и-Азам только махнул рукой — и еду принялись пробовать слуги. Убедившись в том, что крамолы не было, визири чуть успокоились и принялись переговариваться между собой, трапезничая и сбиваясь в кучки. Ибрагим же делал вид, что изучает вдалеке, под навесом шатра, государственные документы и ничегошеньки не слышит. — Люди на пути мятежников не оказывают открытой поддержки предателям, особенно после казни Аяза Паши, однако… и не противятся им, — прошептал один визирь другому. — Я слышал, что запасов золота у Ахмеда Паши стало гораздо меньше, но благодаря поддержке местных изменщики не испытывают ни продовольственного, ни оружейного голода. Другой визирь погладил бороду. — Нам нужны решительные действия, пока столицу окончательно не окружили. — И где военный гений Ибрагима Паши? — рявкнул третий визирь, осклабившись на Паргалы, невозмутимо рассматривавшего документы под тенью шатра. — Как он допустил, чтобы войска Ахмеда Паши так близко подобрались к нам?! Он как будто хотел этого! — Так ведь в плену же брат его, Николас Паша. — Думаешь, Ибрагиму Паше угрожают? — вскинул бровь первый визирь. — Но в таком случае он — марионетка мятежников. Как тогда ему может доверять наша госпожа? Он не может принимать беспристрастные решения! — Не знаю. Но что-то тут явно не так… А где наш Исмаил Паша? После смерти сына я стал видеть его гораздо реже. — Из поместья своего не вылезает, всё молится. Говорят, здоровье подвело его. Пережить такую чудовищную утрату… — Да. Эта Сильвия-хатун… Каким образом сын досточтимого дефтердара-эфенди мог связаться с порочной неверной? И как так вышло, что он убил её и от тяжести собственного бесчестия оборвал свою жизнь? — И впрямь нечисто там всё, значит… Но всласть перемыть косточки казначею и его сыну визирям не удалось. Громкий голос Сюмбюля-аги разорвал тишину. — Дорогу! Шехзаде Баязид Хазретлери! Визири тотчас вскинули головы и устремили взгляды на наследника престола. Баязид вышел из зарослей живого лабиринта, и взору пашей предстал довольно высокий для младых ногтей шехзаде. Проницательным и пожившим визирям было довольно очевидно, что он нервничал, но стоило отдать Баязиду должное: держался он молодцом. — Шехзаде Хазретлери, — поздоровался с наследником Ибрагим, поднявшись со своего места и прошествовав к сыну Хюррем. — Как ваше самочувствие? Надеюсь, вы в добром здравии? Баязид быстро осмотрел склонивших перед ним головы визирей и сухо посмотрел на Ибрагима. — В добром, несмотря на то что вашими же стараниями я много недель света белого не видел толком, — буркнул он. — То было во имя вашей же безопасности, шехзаде. — Зачем вы позвали меня, паша? — нетерпеливо вздохнул наследник престола. Ибрагим положил руку на плечо Баязида и мягко подтолкнул его к шатру, где бы их не могли подслушать лишние уши. — Этот вопрос касается будущего Османского государства, мой шехзаде. Как вам известно, ваш брат прямо сейчас находится в руках у мятежных визирей во главе с предателем Ахмедом Пашой. Баязид поджал губы и сипло вздохнул. — Я слышал ваш разговор с валиде, когда мы были во дворце Хатидже Султан, — мальчишка старательно пытался заставить голос не дрожать, но получалось паршиво. Но хотя бы не плакал. Баязид свёл руки перед собой и крепко сжал. — Они хотят смерти брата. Хотят видеть меня на троне. Так же, как когда-то моего брата Мустафу… И они думают, что моя валиде мне не мать. — Всё это, конечно же, грязные досужие сплетни, шехзаде, — успокоил его Ибрагим, состроив серьёзную мину. — Но ситуация складывается и впрямь опасная. Ваш брат-Повелитель… тень на его султанат упала уже такая, что даже полуденное солнце не сможет стереть её. На личике Баязида проступила нескрываемая досада. — А я всегда говорил! Всегда говорил отцу и матери, что я более достойный шехзаде! Я умнее! Талантливее! Ну почему меня никогда не видели падишахом? — Шехзаде сжал руки в кулаки, и губы его задрожали. — Всего этого бы не было! Государство стало бы единым под моим началом! Я… Ибрагим сжал крепче плечо Баязида и тяжко вздохнул. — Ни ваша валиде, ни ваш брат-Повелитель никогда бы не смирились с нарушением принципа старшинства, шехзаде. Вы и впрямь больше похожи на покойных шехзаде Мустафу и государя. Вы степеннее и мужественнее вашего брата, мой шехзаде, однако этих качеств недостаточно для того, чтобы править государством. Важно уметь принимать жестокие решения. И ваш брат, стань вы падишахом вместо него, принял бы именно такое решение. В глазах Баязида проступили неверие и тревога. — Вы говорите о законе Фатиха, паша? — Именно о нём, шехзаде. — Но валиде никогда бы не допустила, чтобы Селим навредил мне! Ибрагим со вздохом подошёл к своему дивану и поднял документ, который до прихода Баязида пристально изучал. Стряхнув с него лепесток, он протянул его наследнику престола и подождал, пока тот прочтёт его. — Они считают меня падишахом… — с придыханием прошептал Баязид, бегая глазами по строчкам. — Хотят, чтобы валиде покинула столицу, а моего брата казнили. — Это открытый призыв к государственному перевороту. Но адресован он не мне как Визирь-и-Азаму, шехзаде, и не вашей валиде как регенту, — покачал головой Ибрагим и, поймав вопросительный взгляд Баязида, кивнул на визирей Дивана, которые очень внимательно за ними наблюдали всё это время. — Это адресовано им. Всем, кто когда-то уже предал первого наследника престола, шехзаде Мустафу. И ваша валиде понимает это. — Что вы хотите всем этим сказать? — угрюмо спросил Баязид, вперившись тяжёлым взглядом в дядю. — Ваша валиде любит вас, шехзаде, но со смерти государя она в первую очередь регент Османского государства. Она всемогущественна. И тем не менее за всё это время Валиде Султан так и не воспользовалась своей властью, чтобы отменить этот братоубийственный закон. Вы никогда не задумывались почему? Сперва мальчик не понял, к чему же вёл Ибрагим Паша. Мало ли какие были причины: отсутствие времени, нежелание волновать воды… Но как только суть происходящего прямо сейчас в империи стала для Баязида очевидной, он понял: закон существовал для того, чтобы, в случае новой Смуты, оставить на престоле своего старшего ребёнка. Баязид побледнел и сделал шаг назад, чуть дёрнув головой в неверии. — Нет… Мама бы никогда… Она бы никогда… не верю! Не верю вам! Она же моя мама! Она никогда меня не казнит! К счастью, задушенный, сиплый голос Баязида не позволил окружающим услышать мальчишку. Ибрагим обнял племянника за плечи и строго посмотрел ему в глаза. — За всё время существования закона Фатиха, шехзаде, многие матери лишились своих детей и остались при этом Валиде Султан. Под этим куполом… невинные не живут. Такова суть власти. Баязид принялся мотать головой, и Ибрагим усилил хватку. — Шехзаде, возьмите себя в руки. Вы — сын покойного Сулеймана Кануни. Прямо сейчас за будущее Османского государства отвечаете вы, а не ваш брат или валиде. Помните о жестоких решениях, которые иногда необходимо принимать во имя стабильности. Плечи Баязида задрожали, и он в ужасе уставился на Ибрагима. — Вы что, хотите, чтобы я сам провозгласил себя падишахом? Узурпировал трон Селима? — Если это поможет вернуть мир в государство, то вам придётся это сделать. Вы — шехзаде. Время невинности давно прошло, — жёстко осадил его Ибрагим. — Иначе пострадают все, а разрозненному, разбитому Османскому государству вашего отца наступит конец. Отпустив Баязида, Ибрагим отступил на несколько шагов и склонил голову в вежливом поклоне, демонстрируя, что разговор окончен. В последний момент он оглянулся на множество визирей, чьи мысли назойливым шорохом роились у него на подкорке во время разговора с мальчишкой. Да, всё правильно. Все они — трусы, которые спят и видят, чтобы отдать демонёнка Селима в руки шайтана. Ну так пускай думают, что Паргалы Ибрагим повёл нос по ветру и готовится сдать столицу мятежным пашам. Пускай окружат Баязида заботой и вниманием. И, как по отмашке, стоило ему удалиться, как к шехзаде Баязиду тут же начали стягиваться визири, которые в наибольшей степени были заинтересованы в том, чтобы закончить междоусобицу, выполнив требования мятежников. Ибрагим коварно усмехнулся. Он так увлёкся этими мыслями, что не заметил, как в кустах неподалёку мелькнула подслушивавшая их с Баязидом разговор фигура, которую бы он хотел повесить на площади напротив своего дворца и любоваться тем ежедневно. — Малек, — он снова подозвал своего протеже, и юноша приблизился к господину. Ибрагим вытащил небольшой свёрток и протянул слуге. — Передай тому бею с венецианским акцентом записку от меня да поживее. С низким поклоном слуга удалился исполнять поручение. Ибрагим подставил голову горячим лучам солнца и увидел Хюррем на балконе. Взгляд её был устремлен в сад, но не на него, а на сына. Разумеется, с такого расстояния ему было трудно разглядеть выражение её лица, но вряд ли там была трогательная радость. Когда их взгляды встретились, Хюррем сразу же ушла с балкона.***
После заката он вошёл в её покои через специально оборудованный проход, подле которого никогда не было лишней стражи. Хозяйку даире он обнаружил прихорашивающейся у зеркала. Закрыв за собой двери, паша поправил халат, накинутый на голое тело, и походкой крадущейся пантеры направился к туалетному столику султанши. Разумеется, она знала о его прибытии, но ни один мускул не дрогнул на её лице. Страдающая матерь, готовая на всё ради своих детей. Даже на то, чтобы пролить реки крови и умыть этой кровью его и его семью. Не то чтобы он не знал об этой её натуре. Нет. Он прекрасно знал, с какой женщиной имел дело. Сам таким же был, как она. И всё же… когда они оба оказались лицом к лицу перед ангелом смерти и дьяволом, судьбы их оказались расхожи. И это злило его. Ибрагим встал за её спиной и положил руки на плечи. Начал массировать. Надавил чуть сильнее нужного, и между бровей Хюррем залегла морщинка боли. В отражении зеркала они встретились глазами. — Ты чудесно пахнешь. Ни один цветочный аромат не идёт тебе так, как этот — вишнёвый, смешанный с горьким миндалём. Хюррем лукаво улыбнулась ему, впрочем, продолжив самозабвенно расчёсывать локоны. — Правда? Как здорово. В таком случае я прикажу залить твою могилу этим ароматом, Ибрагим. Чтобы и после смерти он тебя радовал. Линия губ Ибрагима дрогнула, и взгляд его потяжелел. Руки на плечах женщины замерли. — О чём ты говоришь? — голос его стал ниже, появились нотки хрипотцы. — Что это за шутка? Хюррем отложила гребень и поднялась с пуфа, затем посмотрела на Ибрагима. — Каким образом войска Ахмеда Паши добрались до Бурсы, Ибрагим? Разве ты не сераскер нашей армии? Как ты допустил такое? Он какое-то время колебался, рассматривая её лицо и пытаясь определить степень её тревоги. — Нет нужды беспокоиться, госпожа. Я всего лишь заманиваю предателей в ловушку. Сейчас они в Бурсе, и быстрее до Стамбула им добраться на кораблях. Но стоит им это сделать — как весь их флот обратится пеплом. Хюррем сузила глаза. — Там может быть мой сын! На одном из этих кораблей! Думаешь, я позволю тебе подвергнуть его такой опасности? — Ахмед Паша не станет брать с собой Повелителя на переговоры, — покачал головой Ибрагим. — И на борт, скорее всего, тоже. Как раз потому, что в таком случае он лишится главного козыря. — Ты говоришь о моём сыне, словно он — фигура на шахматной доске! — оскалилась Хюррем, надвинувшись на Паргалы. — Ты клялся защищать моего Селима! Но я не вижу, чтобы ты делал всё, что в твоих силах, чтобы спасти его! Я вижу Паргалы Ибрагима, который упивается своей долгожданной властью! Вздохнув так тяжело, словно ему приходилось разговаривать со взбеленившейся кошкой, Ибрагим обнял Хюррем за плечи. — Госпожа, прошу тебя, сохраняй хладнокровие. У меня всё под контролем. Она вырвалась из его рук. — Не вздумай успокаивать меня! Говори мне правду, Ибрагим! Говори! Ты собирался поехать на переговоры с Ахмедом Пашой и вытащить моего сына, но ты всё ещё здесь! Почему? Отвечай! Головная боль снова прострелила ему мозги, и Ибрагим наморщился. Затем отошёл и отпил из кубка своё обезболивающее лекарство, которое уже привычно ожидало его по вечерам в этих покоях. — Ситуация… непростая, госпожа. Сил у Ахмеда Паши оказалось гораздо больше, чем я рассчитывал даже в случае самого негативного исхода. — Так собери под знамёна все наши войска! — Голос Хюррем раскатом прошёлся по даире. — Флот, сипахов, янычар — они должны отправиться в лагеря мятежников и раздавить, выжечь это гнездо шакалье дотла! Вызволить своего Повелителя! Любой ценой! — Всё хуже, чем ты думаешь. Судя по донесениям разведчиков, мятежникам помогают местные жители. Слухи распространяются с силой лесного пожара. — Какие ещё слухи?! — О том, что ты заключила сделку с дьяволом. — Он повернулся к ней и холодно сверкнул глазами, отчего Хюррем поёжилась и застыла. — О том, что Селим от крови шайтана и не принадлежит к династии Османов. О том, что ты вырвала Баязида из чрева Махидевран Султан с помощью чёрной магии, перетравила всех союзников Мустафы и теперь отравляешь империю. Поэтому все они, вся чернь, — он показал пальцем в окно, — поддерживает мятежников. Всё, что ты сделала до сего дня, повернулось против тебя, госпожа. Хюррем пошатнулась и схватилась за комод. Голос её тотчас надломился: — Я отдала тебе всю власть! Дала доступ к казне султанской! Дала тебе своё доверие и честь защитить Османское государство от мятежной чумы! А ты говоришь, что ситуация непростая? Да если бы в плену был Мустафа, ты бы уже выдвинулся с войском янычар и вырвал его из рук мятежников, утопив их в крови! — Нет. Я бы этого не сделал, — сухо отрезал Ибрагим. — Потому что они убьют заложника, если мы решим наступать слишком активно. Они не заинтересованы в том, чтобы государь выжил. — Так отправь туда своих шпионов! Убей Ахмеда Пашу и зачинщиков мятежа и вызволи моего сына! — закричала Хюррем в отчаянии. — Ни один из моих разведчиков не смог выяснить, где именно держат государя и моего брата, госпожа. Это как искать иголку в стоге сена, — мрачно пояснил Ибрагим, потерев переносицу. — И даже если я соберу все силы, что есть сейчас, и выдвинусь в Бурсу, какую-то часть янычар придётся оставить здесь для защиты столицы. Завяжется долгая, выматывающая война, к тому же мы не знаем, как окопался Ахмед, сколько ловушек и партизанских отрядов нас будет ждать. Но, если Аллах будет на его стороне и Ахмед Паша уничтожит наши войска, то даже остатков сил ему хватит для того, чтобы взять Стамбул. Хюррем побледнела, губы её задрожали, и она тяжело, рвано задышала. Он увидел, как она схватилась за голову, пошатнулась и присела на пуф. Затем на лице её отразилась мука, и султанша схватилась за живот. — Что с тобой? Лекаря позвать? — Он протянул к ней руки, но она отбросила их от себя. — Нет. Не нужно. Это от переживаний, — рявкнула она и вскинула горящие гневом глаза на любовника. — Что ты, паша, предлагаешь? Скажешь мне сидеть в столице и ждать, когда они сами пойдут на нас? Или нет, не так. Ты предлагаешь позволить этому мятежнику добраться до стен города и заставить толпу горожан взять штурмом Топкапы? Ибрагим поджал губы. — Конечно, нет. Больше он ничего не ответил, словно издеваясь над ней, и Хюррем прорычала сквозь зубы проклятие и спрятала лицо в ладонях. — Как только всё дошло до этого? Почему мой львёнок сбежал из дворца? Почему? — бормотала она. — И эти проклятые мятежники всё ещё там… Даже если убью себя, возвращусь обратно в прошлое и казню Ахмеда Пашу, то всё без толку. Я чувствую, что за ним стоит кто-то ещё… — Хюррем подняла свирепо блестящие глаза, наполненные слезами злобы, и уткнулась сведёнными шпилем пальцами в губы. — Какая-то крыса. И пока не узнаю её имя — не умру! А как узнаю… я всё исправлю. Ибрагим едва не процедил проклятие. Этот омерзительно могучий дар перерождения на голову превосходил его способность к чтению мыслей всех этих насекомых на его пути. Его дар приносил больше страданий, чем преимуществ, а она всегда была на несколько шагов впереди. Так они и молчали какое-то время. Она продолжала тихо плакать на пуфе, а он — возвышаться над ней и невидящим взглядом рассматривать линию горизонта за окном. Словно там можно было увидеть войско Ахмеда — вернее, серафима Азраиля. Во всём этом действе теперь для него был некий апокрифический подтекст. Но это только усугубляло его смятение. Он действительно не знал, что делать. Как заставить её смириться, если он сам был далёк от этого чувства? — Так и будешь молчать? — глухим, замогильным тоном спросила Хюррем, шмыгнув носом и поднявшись с пуфа, чтобы посмотреть в глаза Ибрагиму. Ибрагим глухо вздохнул и покачал головой. — Если бы всё было так просто, я бы направил убийцу к Ахмеду и просто избавился от него. Но ты права: зачинщик — кто-то другой. А змее надо рубить голову. — Так почему не отправишь шпионов, чтобы выяснить, кто эта голова?! Несколько долгих мучительных секунд он молчал. Отвернулся от неё, сгорбился, состроив самый несчастный вид, спрятал лицо в ладони и яростно растёр кожу, словно что-то зудело под ней. И он почувствовал её испуганный взгляд, вонзённый ему в спину. — Потому что это бесполезно, — выдохнул он едва слышно так, что Хюррем пришлось насупиться и прислушаться. — Когда я узнал, что мы оба заключили сделку с дьяволом, я всё понял. Контракт лжив в своей сути, Хюррем, неужели не понимаешь? — О чём ты говоришь? — просипела она. — Ты остановила течение событий, запустила бесконечные циклы, загубила тысячи жизней, чтобы спасти одну-единственную, и всё это — вопреки замыслу Всевышнего. Ты думаешь, Аллах может оставить такое вмешательство без наказания? Лицо Хюррем потемнело и как будто слегка осунулось. — Что ты хочешь сказать этим? Ибрагим посмотрел на небо. — Я получил дар, который хотел, но он принёс мне лишь страдания. И желаемое я получил лишь отчасти. Бесконечно похоже, но всё равно счастья это мне не принесло. Твой контракт позволяет тебе перерождаться, чтобы спасти детей, но они никогда не будут спасены. В этом коварство сделки. Или ты действительно думала, что коварный Иблис заберёт твою душу, чтобы ты обрела покой? — Ибрагим перевёл взгляд на Хюррем. — Ты не думала, что, возможно, это Аллах наказывает тебя тем, что ты не можешь получить желаемое? Или что мы, быть может, просто бегаем за собственной тенью? И ты, и я. Ты — потому что думаешь, что можешь обхитрить судьбу. Я — потому что гоняюсь за властью… Хюррем подскочила с места, стремительно подалась к нему и отвесила звонкой оплеухи. — Трус! — процедила она. Когда Ибрагим поджал губы и поднял голову, она ударила его по другой щеке ещё несколько раз, пока ладонь не начала гореть. — Это жалкие оправдания! Ибрагим шумно вздохнул, выказывая всю возможную терпеливость. — Селим спотыкается и едва не ломает себе шею. Его ранят стрелой. Берут в плен. И это только в этом цикле. А все предыдущие, где тебе не удалось защитить его? Что с ним было? — Он вопросительно выгнул бровь, видя, как стремительно зеленеет её лицо. — Тонул? Травился ядом или рыбой с душком? Захлёбывался до смерти? Падал с высоты? Что ещё должно случиться, чтобы ты наконец посмотрела правде в глаза, Хюррем? Заканчивать мысль не было необходимости. На лице Ибрагима проступила мрачная отрешённая маска. Он бесстрашно встретил её разъярённый, влажный взгляд. — С меня довольно. Я устал бороться, — признался он шёпотом. Услышанные слова заставили её оцепенеть, и он положил руки на её задеревеневшие плечи. — Смирись наконец и перестань затягивать нас в это болото. Сжав на мгновение её плечи, он отстранился и обошёл её. — Ты обещал не сдаваться. Обещал быть со мной рядом. Обещал защищать нас. Через несколько шагов он остановился, подумал и посмотрел на её отрешённую фигуру через плечо. — И я защищаю. Но я защищаю ваши души. То, что ты делаешь, это обрекаешь своего сына на ещё большие страдания. — Я не могу сдаться… — прошептала она задушенно, и на долю секунды он почувствовал сумасшедшую смесь жалости и злорадства при виде её страданий. Он-то правду знал. А она всё бродила впотьмах. — Я продала ради этого душу. Моя жертва будет напрасной. — Подумай вот о чём, — начал он тихо. — Подумай, какие страдания ты заставляешь его выносить каждый раз. А ведь у него даже нет твоей привилегии помнить о прошлом. Как и у меня. Но даже мою голову рвёт от всего пережитого за эти годы, которых я не помню. Представь, каково ему. Подумай хоть раз в жизни о нём, а не о себе, Хюррем. Подойдя к их постели, Ибрагим откупорил ещё одну, третью за сегодня, бутылочку обезболивающего. Но если последние несколько раз лекарство работало, словно дождь, заливающий лесной пожар, медленно, но верно, — то сейчас третья доза отказалась даже задерживаться внутри. Пищевод скрутило спазмом, и Ибрагим подавил рвоту. Голова страшно закружилась, и он почувствовал, как кости в шее начало резать. Хюррем даже не шелохнулась. Она обессиленно осела на пуф, уставившись невидящим взглядом в окно, и лишь когда услышала его болезненные стоны, то повернулась. Ладонью Хюррем надавила на живот, плечи её окончательно поникли, и так она и сидела какое-то время вместе с ним в полной тишине. — Скажи мне, Ибрагим, — прошептала она спустя время и заставила его посмотреть на себя. — Ты ничего от меня не скрываешь? Её вопрос ужалил его прямо в солнечное сплетение, вышибив кислород. Но он остался абсолютно невозмутим. Только разве что видок оскорблённый на себя нацепил. — Что это ещё за вопросы? — Скажи. Прошу тебя. — Нет, — тут же ответил он. — Я ничего от тебя не скрываю. Веки Хюррем горько закрылись, и она тяжело вздохнула, но больше ничего не сказала. Несколько часов он мучался от боли, ворочаясь на постели. Хюррем отодвинулась на самый край кровати и спала, свернувшись калачиком, на мокрой от слёз подушке. Приподнявшись на постели, он проверил, чтобы она не проснулась от его движений, и осторожно поднялся. Прошёл к письменному столу и принялся черкать на пергаменте новый султанский приказ. Затем капнул сургучом на бумагу и тихонько подкрался к постели с той стороны, где спала госпожа. Ладонь её лежала на животе, а на мизинце красовался перстень с государственной печатью Валиде-регента, и Ибрагим осторожно взял её запястье, чтобы поднести руку к документу и вдавить перстень-печатку в сургуч. Хюррем, к счастью, не проснулась. Паргалы с чувством выполненного долга спустился со второго яруса на первый и вышел через специальный выход из покоев наружу. Там он прошёл пару коридоров и встретил в условленном месте Малека. Протянул ему завизированный печатью регента приказ. — Отнеси это в мои покои и спрячь среди других бумаг. А завтра вызови во дворец Шейх-аль-Ислама. — Да, паша. — Малек забрал приказ и протянул Ибрагиму записку. — Вот, вам приказали передать. Ибрагим вздёрнул бровь и забрал послание. Неужели Нико за такое короткое время успел получить его записку, написать ответ и передать Малеку? Пробравшись в воспоминания слуги, Ибрагим увидел незнакомца под капюшоном и с характерным венецианским акцентом. Вернее… более ярким, чем у того, старого связного. — Ты отдал ему мою записку? — Да, паша. Но у того бея уже было заготовлено послание для вас. — Какое совпадение, — пробормотал Ибрагим, разворачивая записку. Необычно, но у него сейчас слишком сильно болела голова, чтобы задумываться над посыльными Нико. «Надеюсь, ты исполнишь то, о чём я тебя просил в последний раз. Если не хочешь, чтобы твои дети стали жертвой твоей жадности, то приходи в условленное место завтра после заката». И ниже было написано место встречи. Ибрагим насупился и рассмотрел записку со всех сторон. Написана явно второпях, бумага дешёвая, как и обычно. Но не было характерной кляксы внизу листочка. Возможно ли, что в этот раз записку уже писал Нико самолично, не пользуясь посредничеством Абдуллы и его методами конспирации? Но что-то внутри Ибрагима отозвалось недобрым предчувствием от этой записки. Что ещё собирался попросить у него Нико? Паргалы ведь уже делал всё, чтобы Хюррем смирилась, а на трон в конце концов возвели шехзаде Баязида. Если он — всеведущий ангел смерти, посланник Всевышнего, то ведь должен был об этом знать, не так ли?***
Ибрагим перевязал тесьмой кожаную папку с документами и поднялся со стула. Время кренилось к закату, предстояло очередное рандеву с богоизбранным братцем, на которое опаздывать было дурным тоном. Опрокинув в себя сразу две бутылочки с обезболивающим, Ибрагим прочистил горло и потёр переносицу. Эффекта было всё меньше. За дверьми он услышал копошение и громкий высокий голос Баязида, требовавший впустить его высочество наследника внутрь. Паргалы ухмыльнулся и приказал открыть двери. Внутрь тотчас ворвался маленький голубоглазый вихрь со свирепо раздувающимися ноздрями. — Что вы задумали сделать, паша? Надумали с валиде меня рассорить? Выставить меня предателем и узурпатором? Зачем это вам? Чего вы добиваетесь?! — надломленным, но от всей души грозным голосочком начал отчитывать его Баязид. Ибрагим со вздохом обошёл Баязида и прикрыл двери, предварительно отослав всех слуг. Затем повернулся к племяннику и окинул его мрачным взглядом. — Что-то случилось, шехзаде? — Вы сами прекрасно знаете, что случилось! — вякнул Баязид, поджав губы. — И вчера после нашего с вами разговора, и сегодня утром со мной пытаются поговорить визири Дивана! Выражают своё почтение! Спрашивают, готов ли я занять трон в случае гибели моего брата Селима! Клянутся в преданности и лояльности, говорят, что я больше других шехзаде похож на своего покойного отца! Это ваших рук дело?! Ибрагим пожал плечами и отрицательно покачал головой. — У меня не настолько много свободного времени, чтобы убеждать каждого куббе-визиря в ваших добродетелях, шехзаде. Всё это лишь следствие того, что в народе и среди визирей вы и впрямь пользуетесь почтением. Баязид по-детски эмоционально всплеснул руками. — Мой брат в плену, а они уже похоронили его! Все они — предатели! Селим — отвратительный падишах, но он всё ещё их падишах! А они уже, как змеи, начали плести интриги, хотя он всё ещё жив! — Потому что их задача — обеспечение стабильности Османского государства. Они должны быть уверены, что, если мятежники убьют нашего государя, вы готовы взвалить на себя его бремя. — Без разницы! Они должны думать только о том, как спасти своего падишаха! Будь я на месте валиде, я бы казнил их всех! Ибрагим долгие минуты рассматривал Баязида, словно какую-то диковинку. Затем состроил сострадательную, сокрушающуюся мину и, тяжело вздохнув, зашагал к своему столу. — Что? Почему вы молчите, паша? — забеспокоился Баязид, заглядывая за спину Ибрагиму, который принялся копаться в своих бумажках. Наконец он выудил какой-то документ и с очень хмурым видом уставился на него. — Что это такое? — Ваша валиде планирует предпринять иные меры. Он протянул приказ Баязиду, и тот схватил его обеими руками, принявшись шустро бегать глазами по строчкам. Детское сердце не вынесло таких потрясений, и он уронил бумагу прямо на пол, задрожал всем телом, глаза его наполнились слезами. — Этого не может быть! — Может, мой шехзаде. Такова политика. Ради будущего Османского государства ваша валиде… Баязид резко поднял с пола документ и ткнул им в Ибрагима. — Валиде хочет отослать меня в ссылку?! Туда, где меня никто не найдёт?! Выбросить, словно я ей не нужен?! Чтобы Селима выпустили?! Она хочет обменять мою жизнь на свободу Селима?! — Голос его сорвался и наполнился нотками истерики. — Она же моя мама! Как… Как она может?! Ибрагим подался вперёд и обнял заревевшего ребёнка. — Мне очень жаль, шехзаде. Но таков приказ вашей валиде. Она рассуждает, как рассуждал бы любой регент государства на её месте, — убаюкивающим голосом начал Ибрагим, поглаживая плачущего шехзаде по спине. — Я понимаю, вам больно. Но прямо сейчас вы — важнейшая фигура в глазах мятежников. Они хотят возвести вас на престол, а вашего брата казнить. И лояльные вашей валиде визири это тоже понимают. Она просто хочет обезопасить и себя, и вас. Баязид заревел ещё громче. — Я не хочу… не хочу уезжать! Не хочу уезжать от Михримах! От Джихангира! От дома! Это мой дворец! Дворец моего отца! Я никуда не уеду, не уеду! Ибрагим сделал вид, что задумался на несколько минут, пока мальчишка плакал, а затем присел перед ним на одно колено и посерьёзнел. — Шехзаде, посмотрите на меня. Посмотрите. — Баязид послушно вытер слёзы и взглянул на дядю. — Огонь, который разгорелся сейчас, никому уже не потушить, не обжёгшись. Ни мне, ни вашей валиде, ни кому-либо из Дивана. Вашему брату-Повелителю, скорее всего, не жить. Баязид скорбно вздохнул, поджав дрожащие губы, и из его горла вырвался болезненный стон тоски по брату. — Неужели… Селима никак нельзя спасти? — С теми силами, что есть у мятежников, мы не сможем его вытащить ни тайно, ни грубой силой, — покачал головой Паргалы. — Но даже если бы Аллах сотворил чудо… боюсь, шехзаде, это бы только распалило народ. К несчастью, Смута и смерть шехзаде Мустафы подорвали доверие людей к юному Повелителю. Но и мятежники постарались очернить его имя. Такое будет сложно исправить. Вы должны быть готовы к худшему. И мужаться, шехзаде. Сейчас вы — единственная опора империи. Баязид сжал кулачки и, опустив голову, рвано вздохнул, сдерживая очередной поток рыданий. Ибрагим даже подивился: ему казалось, что отношения между братьями были гораздо хуже, но Баязид очень тяжело переживал пленение Селима и, кажется, сохранял надежду на лучшее. И прямо сейчас эта надежда разбивалась вдребезги. — Но вы совершенно точно можете сделать так, чтобы мятежники поплатились за то, что посмели использовать ваше имя ради своих грязных целей, — вдруг напутственно сказал Ибрагим, сжав плечо наследника престола. Баязид яростно стёр слёзы и со всей решимостью посмотрел на дядю. — Когда я стану падишахом, я всех их казню! Всех! Клянусь именем своего покойного отца! — заявил он срывающимся от злобы голосом. — И когда они будут лживо восхвалять моё имя с кровью моего брата на своих руках, я отправлю их прямиком в котлы Джаханнама! Ибрагим со вздохом поднялся и принялся ходить по покоям, расчёсывая бороду. — Это будет тяжело, шехзаде. Обмануть мятежников будет непросто. Они должны быть уверены, что вы на их стороне. Только тогда мы сможем заманить их в ловушку. Баязид шмыгнул носом и отвернулся с обиженной гримасой. — Тяжело это будет, когда моя собственная валиде хочет избавиться от меня. — Я могу попробовать убедить её выждать ещё немного. А вам необходимо собрать вокруг себя лояльных пашей, шехзаде, — строгим голосом сообщил ему Паргалы. — И сделать это втайне от вашей валиде. Для этого вам придётся не выдать себя, не показать, что вы знаете о приказе. Но если всё удастся, то предатель Ахмед Паша пожалеет, что родился на свет и посмел покуситься на семью Османов. Готовы ли вы к такому? Ибрагим отвернулся от Баязида к окну, решив дать ему время на раздумья. От ответа наследника зависело многое. Если он согласится начать вить вокруг себя коалицию, то после казни Селима в государстве наступит спокойная пора. Часть мятежников отколется самостоятельно, достигнув своей цели, а другая, самая рьяная, часть — будет попросту подвергнута четвертованию. И Баязиду ведь совершенно точно не стоило сейчас вдруг догадаться о том, что народ успокоит смерть не только Селима, но и казнь жади шайтана, его собственной матери. Разумеется, Ибрагим не собирался допустить это. Ему нужно было, чтобы она смирилась со смертью Селима и перестала перерождаться. И только воцарение другого её ребёнка на престоле могло утихомирить её демонов. Но мальчишка был ещё юн. Вся эта напускная решимость была бравадой, Ибрагим это знал. И всё же рассчитывал на то, что кровь Сулеймана и впрямь вскипит в жилах импульсивного Баязида, и он предпочтёт действовать за спиной у матери. — Я согласен. Помогите мне, паша. На лице Ибрагима расцвела торжественная ухмылка, и ему потребовалась пара мгновений, чтобы потушить её и повернуться к Баязиду с написанной на лице гримасой горечи. Ладонь его вновь водрузилась на плечо наследника. — Вы сделали правильный выбор, шехзаде. Всё ради будущего Османского государства, вверенного вам вашим отцом. На всё воля Всевышнего, Иншаллах. — Аминь, — тускло отозвался Баязид. Ибрагим забрал со стула свой кафтан, набросил на плечи и поклонился Баязиду. — Крепитесь, мой шехзаде. Я буду на вашей стороне. И покинул свои покои, направившись на встречу с Николасом.***
Условленное место показалось ему странным. Это был какой-то заброшенный караван-сарай на окраине Галаты, куда в последний раз ступала нога человека не раньше пяти лет назад, если не хуже. Здание было ветхим, тёмным и сырым. Кое-где он увидел тройку крыс, кинувшихся наутёк при виде него, и Ибрагим брезгливо нахмурился. Оставив свой эскорт позади, Ибрагим направился к дверям внутрь. В голове было тихо, как и тогда, во время встречи с Абдуллой и Нико. Значит, никакой ловушки не было. И лишь тогда, когда он оказался в самом центре пыльного здания, он услышал знакомые мысли. Тревожные. Опасливые. Как будто кто-то мялся и не знал, с чего начать. Он тотчас узнал хозяина этих треволнений. — Матракчи? — низким голосом позвал его Ибрагим. — Выходи сюда! Удостоверившись, что лишних свидетелей не было, Насух-эфенди осторожно вышел из своего укрытия и поравнялся с ним, низко поклонившись. Паргалы во все глаза уставился на друга. Этого он не ожидал. Матракчи не должен был вернуться так быстро. Он должен был провести тщательную разведку, собрать всевозможные слухи и придумать план, как вызволить его семью из заложников. — Паша. Я вернулся из ханства Гиреев с докладом. — А тебе кто-то дозволял вернуться оттуда, Матракчи? — выгнул бровь Ибрагим, прокручивая между пальцев бусины чёток, которые взял с собой. — Твоей задачей было удостовериться, что предатель Сахиб Гирей удерживает в плену моих жену и детей и сделать так, чтобы этот выродок не смог шантажировать меня ими! Матракчи поднял на Ибрагима виноватый взгляд. — Паша… Кажется, кто-то донёс Гиреям о нашем прибытии. Наш корабль перехватили крымские татары почти сразу, едва мы вошли в территориальные воды ханства. Мы были с золотом и дарами, выступили как дипломатическая миссия, переговоры шли хорошо, я начал собирать информацию… Однако в один вечер шпион донёс нам, что к Сахиб Гирею пробрался один из лазутчиков предателя Ахмеда Паши и убедил его вскорости избавиться от нас. Рот Ибрагима резко скривился. — И кто же тебе донёс эту новость? — смертельно спокойно спросил он. — Глава корпуса Бахчисарайской стражи, он… — Ты поверил ему? — Да, паша, он же… — По одному слову? — Паша, мы не могли рисковать. Мы едва успели сесть на корабль и уплыть, прежде чем… — Матракчи! Несносный глупец! Болван! — взъерепенился Ибрагим, взорвавшись, как пороховая бочка. Он схватил Насуха за горло и усадил на колени перед собой. — Тебя обвели вокруг пальца! Заставили убежать, поджав хвост! Этого от тебя и ждали, глупец! Чтобы ты сбежал, а Ахмед Паша сумел утянуть на свою сторону Гиреев! Болван! — П-паша! Паша, прошу вас, умоляю, пощадите! — захлебнулся ужасом Матракчи и бросился в ноги Ибрагиму. — Я не дипломат, паша, не переговорщик! Клянусь Аллахом, я не узрел в этом крамолы! — Ты!.. Иблисова геенна, там же мои дети! — яростно воскликнул Ибрагим. — Из-за тебя эти мятежники помыкают мной, как марионеткой! Удерживая моих детей, они заставили меня отправить государя прямо в лапы этим грязным шакалам! А ты вместо того, чтобы вытащить Османа и Хуриджихан, сбежал оттуда?! Ты хоть представляешь себе, что наделал?! Матракчи взирал на Ибрагима с сокрушённым видом во время его пламенной речи, как вдруг внезапно побледнел и застыл. Взгляд его устремился куда-то назад, и Паргалы даже не успел испугаться. Он резко повернул голову и тут же встретился взглядами с Хюррем Султан.
