Репрессированная

От плавных движений губ ноги слегка подкашиваются, становится немыслимо душно. Хочется окунуться в холодную прорубь, чтобы хоть как-то унять жар. Руки блондинки своевольно бродят по Саниной: хватается за талию, что спрятана под слоями тюремной одежды, после чего ладони судорожно перемещаются на щеки, слегка надавливая, отчего по телу брюнетки проносится волна мурашек, и Юлю невольно передергивает от вспыхнувшего напряжения между ними. Конечной точкой путешествия рук Кароль становятся волосы Саниной, в которые надзирательница смело зарывается пальцами. В ответ брюнетка лишь до побелевших костяшек сжимает столешницу, за край которой держалась все это время. Убирает одну руку с деревянной поверхности и переносит ее к волосам блондинки, дабы в следующую секунду потянуть за основание хвоста и распустить прическу. Приближающиеся к кабинету шаги, звуки которых с каждым новым мгновеньем становились все четче, заставили девушек оторваться друг от друга, совершив напоследок несколько быстрых движений губами. Когда Санина уже хотела отойти от блондинки хотя бы на некоторое расстояние, защитив их обеих от излишних обсуждений и догадок, а кого-то, может, и от потери рабочего места, Тина вдруг снова притянула ее к себе за голову опасно близко, прошептав краткое «Не дай Бог хоть кто-то...». Прическа осталась целой. А вот ее репутация... Со скоростью света Кароль обошла стол, снова присаживаясь на мягкое кресло, взяла в руки лист бумаги, на котором правдиво и колко была описана вся ее сущность. От такой правды хотелось лезть на стены и громко выть, потому что не так она представляла свое будущее. Далеко не так. И почему только судьба всегда так ужасно вводит свои коррективы, наплевательски относясь к тому, кто эту судьбу проживает, кто чувствует все прописанные кем-то испытания, проблемы и беды собственной шкурой? Боковым зрением блондинка улавливает, как Юля рукавом вытирает с лица разводы ее красной помады, при этом внимательно всматриваясь в оконное стекло, ища там хоть малейшее свое отражение. Последовав примеру заключенной, Тина лихорадочно начала искать в верхнем ящике стола маленькое зеркальце, после, все же не найдя его, так же устремила взгляд в окно и рваными движениями приступила вытирать указательным пальцем остатки помады вокруг губ. Безмерную благодарность в тот момент обе выразили производителям довольно некачественного маслянистого товара, который за доли секунды удалился с кожи. — Я уже ненавижу тебя больше всех на свете, Санина. — тихо шепчет, на мелкие кусочки разрывая злосчастный клочок бумаги, который привел к огромной ошибке. — Больше всех на свете ты ненавидишь саму себя, Тина. И знаешь, я присоединюсь к этой твоей ненависти. Едкие и обиженные взгляды пересеклись на долю секунды, создавая искры, летящие в разные стороны. Будь возможность — они убьют друг друга, лишь бы не вспоминать при каждой встрече о том, что произошло несколько секунд назад. Не сказать, что им не понравилось — все с точностью наоборот, и вот что плачевно. Не в том они живут обществе, где одна женщина может целовать другую при том, что ни одна из них, по сути, не была против. Их попросту не поймут, примут за безбожниц и извращенок, сравняют с дерьмом и разорвут все возможные связи. Вот вам и парадокс: борцы за справедливость и равенство на свое же равенство и напоролись. — Что ж... Тогда добро пожаловать в клуб, Юлечка. — и столько яда было в этом чертовом обращении. — Входите! — стальной голос прозвучал в помещении после неуверенного стука в дверь. С такой интонацией, будто ничего запретного обладательница этого голоса сейчас не совершила. Будто все на своем месте. Небось на языке до сих пор неприятно не ощущается сладкая лоснящаяся кровавая помада. Маскарад.