Музыка Нашей Души

***

      Перед Накахарой стоял Дазай.       Чуя для достоверности похлопал ресницами. Но нет же, живой, но явно нездоровый брюнет выглядел вполне реально: лохматые волосы растрепались от порывов ветра, на редком локоне висели снежинки, щеки и нос раскраснелись от мороза, пальто распахнуто. Он, будто бы задумавшись, скрестив ноги, стоял в метре от порога дома, засунув руки в карманы. Рыжеволосый поморщился. Слишком непринужденный для собственного положения. Чуя прошёлся взглядом по силуэту: парень за последнее время явно осунулся и схуднул, волосы отросли до плеч. Этот факт Чуя приметил только сейчас, так как в колледже Дазая было не выловить, да и после пар он не задерживался и быстро уходил. Сейчас Чуя без отвода глаз мог разглядеть каждую складочку на одежде парня, и выглядел он довольно болезненно. И все равно урод пугающе привлекателен. Парень отбросил это внезапное откровение подальше. Такие чудные фантазии появлялись последнее время с устрашающей постоянностью.       Осаму так же выжидающе разглядывал Накахару, будто бы ожидая ответа на свой непрошенный совет. — Что ты тут забыл? — единственные слова, которые Чуя смог выдавить в становящейся пронзительной тишине, прозвучали, пожалуй, как нельзя грубо. Дазай, заметив интонацию, свёл брови домиком, но тут же коротко хохотнул. — Я, вроде как, в группе состою, пришел репетировать, меня даже пригласили, показать сообщение? — Дазай потянулся к телефону за пазухой, но Чуя перебил его: — Не надо. Я это знаю. Мне непонятно, как тебе совести хватило вообще здесь появиться. Мы как раз обсуждали, как бы тебя слить. — И потому ты оказался за порогом? — Дазай широко улыбнулся и подошёл ближе. Чуя стиснул зубы. Не хватало тратить нервные клетки на этого идиота, а хотя стоп, именно этот идиот их и похерил. — К тому же, вряд-ли вы успеете найти басиста впритык к выступлению. Рыжеволосый удивленно захлопал ресницами. — Я сам вышел. И вообще, о каком выступлении… — Чуя замер, потому что Осаму во время слов рыжеволосого наклонился к нему ближе и протянул руку. Накахара в непонятках уставился на нее, будто Дазай на его глазах оторвал конечность у кого-то и сейчас передавал ее парню. На самом деле, вблизи руки этого уебка очень даже красивые: длинные аккуратные тонкие бледные пальцы, костяшки красноватые, будто он за несколько минут до этого бил их об стенку. Что странно, руки почти не красные от холода. Перчатки носит? А чтобы шапку надеть, ума не хватило. Безмозглый идиот. У ступора Чуи была вполне адекватная причина: в Йокогаме не очень-то и принято здороваться рукопожатием. Обычно друзья или близкие знакомые, окружающие парня, обходились кивком. Насколько парню хватало понятий об иностранных приветствиях, этот жест был официально-деловым, и в этой ситуации смотрелся как издёвка. Мало того, что он игнорировал присутствие парня пол месяца, так ещё и сейчас делает вид, что не при делах?! Чуя начал закипать.       Внезапно он замер, осознав, что все это время пялился на протянутую кисть. — Что ты так смотришь? Я поздороваться хочу, Чуя-кун, — протянул Дазай, из его рта вырвались пары воздуха, и потряс рукой, как капризная девочка. Странно, обычно хмурый, сейчас Осаму был в отвратительно-хорошем настроении, чем становился ещё опаснее и непредсказуемее. Чуя уже заебался терпеть эти его перепады настроения, потому что сейчас от него можно было ожидать буквально все. — Ты никогда со мной не здоровался так, а две недели до этого делал вид, что я пустое место, ты думаешь, я буду жать тебе руку? — усмехнулся Чуя, отодвигаясь подальше. — Чуя-кун злится на меня? — с нарочито грустной интонацией произнес Осаму, снова пододвигая руку ближе. — Вовсе нет, — медленно выходя из себя, ответил парень. — Тогда в чем проблема? — Барыга из подворотни будет больше рад такому приветствию, — улыбнулся Чуя.       Кажется, это было лишним. Брюнет мгновенно изменился. Его лицо на миг исказилось злостью, и Чуя не успел моргнуть, как оно оказалось на расстоянии протянутой ладони от собственного, а чужая рука резко схватила за запястье. Слишком теплая, она прожигала его, из-за чего Чуя дернулся. Мысли спутались в голове, парень совершенно забыл хоть как-то отреагировать на это. Дурманило лицо долбоеба, сейчас скрипевшего зубами. Было уже темно, Чуя не мог разглядеть черты чужого лица, лишь видел, как челка упала на линию глаз, и парень поспешно сдул ее. В сторону рыжеволосого ударил запах сладких духов. Дазай выдохнул в лицо Накахары, снова обдав паром. — Когда с тобой здороваются, — процедил он и сильнее сжал руку, и та заныла, а парень зажал губу — хватка у него крепкая, — Нужно здороваться в ответ. — Осаму разжал запястье и медленно пожал холодную ладонь, не собираясь отстраниться хоть чуть-чуть — Чуя было жутко некомфортно, он незаконно проник за линию этикета, но что-то тормозило отодвинуться самому, и их лица все ещё были непозволительно близко. — Ты здесь уже минут десять и только сейчас додумался поздороваться? Ты ещё более странный, чем я думал. — Сочту это за комплимент. И вообще, лучше держи язык за зубами, Чиби.       Пока брюнет продолжал пожимать руку, а его собственная немного подрагивала, неожиданная мысль пронзила голову Чуи, заставив что-то внутри сжаться сильнее. Такую перемену в настроении можно было легко списать на кое-что. Рыжеволосый дёрнул руку и, вырвав ее, сам взял Осаму за подбородок, наставляя на сторону фонаря, ближе к свету, и нехотя взглянул в широко распахнутые глаза, надеясь не увидеть там того, что он боялся, и с облегчением выдохнул: зрачки сузились, они нормальные, сам белок глаза не красный. Значит, он не обдолбанный. Хорошо. Значит, он просто ебанутый. Плохо. Мысль о том, что Дазай опять мог принять что-то запрещённое, несомненно пугала. Дазай медленно высвободился из-под натиска рассерженного парня и опустил голову, потирая глаза от внезапного света, догадался о причине действий Чуи, широко ухмыльнулся. — Где твое воспитание? Я чуть не ослеп, — недовольно дёрнул плечами Осаму. — О манерах мне говорит человек, выгнавший любезно пришедшего друга и друга друга, попутно обидев обоих? — язвенно выплюнул Чуя. — Я был не в настроении. — Ты бываешь в хорошем настроении? — Чуя свёл брови. — Особенно, когда рожу твою не вижу, Чиби-кун. — Ты буквально самовольно пришел туда, где я и буду находиться. — Я надеялся, что тебя сбила машина. — Ты не собираешься извиниться. — Очевидно. — Этот гондон вовсю улыбается! Чуе в пору разозлиться ещё больше, но злость будто смыло бурным потоком. Странное облегчение наступало, когда он разговаривал с раздражающим Дазаем. — Уебок. — Благодарю. — Слушай сюда, — рыжеволосый схватил Осаму за грудки, сжав пальто в руках, и на секунду испугался своего порыва: с каких это пор он позволил себе быть так близко рядом с человеком, только и делающим, что разматывает чужие нервы, как кот клубок шерстяных ниток. Чуя прищурился, когда Дазай сам отодвинулся от рыжеволосого, глумливо пробормотав что-то вроде «Хватит меня зажимать, извращенец», за что получил в бок, (Дазай скорчился) — благодарностями будешь сыпаться потом, если не извинишься перед Рюноскэ, которого чуть не угробил своей ебанутостью, — и для пущей достоверности будущего избиения угрожающе замахнулся, но Дазай, не прекращая улыбаться (когда у него уже ебало треснет, заебал лыбиться), нарочито высоко взмахнул рукой, смешливо бормоча «Хорошо, хорошо». — Не думай, что делаешь мне одолжение, если я пойму, что ты извинился неискренне, я все равно тебя набью, — Ошибочка. Чуя в любом случае его побьет. Но без свидетелей. Сейчас где-то в доме Акутагава и Накаджима. Смятение окончательно сменилось желанием ударить парня по фарфоровому личику. Эта злость давала Чуе силы не раскраснеться. — Чуя-кун, ты думаешь, я могу быть неискренним? — Ты, блять, издеваешься сейчас? Ты гребаный наркоман, о какой искренности ты говоришь?! — Чуя все же вышел из себя, сжав кулаки. — Дазай угрожающе свёл брови, но тут же выдохнул. Понятненько. Чтобы вывести его из себя, достаточно затронуть пикантную тему. Возьмём на заметку, подумал Чуя. — Тц, ты какой-то слишком грубый в последнее время, неужели бутылку из жопы наконец вытащили? — Скрестив руки на груди, Дазай склонил голову к плечу, будто в самом деле заинтересован. — Ты врал нам несколько месяцев. — продолжил распинаться парень. — А когда после твоей лжи и ужасного отношения Рюноскэ, не спав несколько дней, беспокоясь о тебе, по доброте душевной поперся к тебе в больницу, ты наговорил хуйни и выпер его, и я уже не говорю про себя! Ты просто долбанный эгоист! — Чуя начал глотать воздух после недолгой речи, яростно закусив нижнюю губу. Вены на висках выступили, и адреналин в крови резко поднялся.       Ни один мускул не дрогнул на лице брюнета, и это стало точкой кипения — Чуя двинулся на шатена, который не успел отреагировать, и оказался повален на лёгкий слой снега на земле, и нацелился в лицо мерзавцу, едва приложившись кулаком по перносице парня (кажется, Чуя услышал хруст), как в этом время дверь дома медленно отворилась, пропуская на тусклую улицу линию жёлтого комнатного цвета и чуток тепла, тут же исчезающего, и в проёме показался Рюноскэ, тут же замолчавший. За секунду до этого, он, вроде как, говорил что-то про то, что Чуя забыл надеть куртку. Застыл и рассматривал картину, разворачивающуюся на его глазах. Дазай тут же подскочил на ноги и под хмурый взгляд сидящего на корточках Чуи подошёл ближе, шмыгая носом, а потом закрыл пальцем одну ноздрю и выдохнул через вторую: из нее полилась кровь, капая на снег. Чуя коварно улыбнулся: кажется, всё-таки сломал. Свет из квартиры осветил его лицо, и Акутагава разглядел пришедшего. — Какого черта? — Рю, где ты потерял Чую…— рядом с Акутагавой появился Ацуши, так же ошарашенно осматривая брюнета. У обоих как языки отнялись. — Дазай хотел что-то вам сказать. — Громко и выразительно произнес Накахара, прервав немой спектакль. — Закройся. — Бросил Осаму раздражённо, вытерев кровь с рук, поднялся по ступенькам и, схватившись за дверцу, зашёл внутрь под траурно немые взгляды парней и захлопнул дверь изнутри, — Собакам место на улице.       Чуя запоздало подскочил к двери и услышал щелчок: закрыта на замок. Обматерив Дазая на чем свет стоит, Чуя с досадой пнул воздух, не решившись ударить гладкую белую дверь Ацуши. Стало ещё холоднее, и парень продрог до костей. Он поднял одиноко лежавшую гитару с порога.       Через пятнадцать минут Чую, уже синюшного, запустили в квартиру греться. Оба парня слегка потрясенные, но умиротворённые — видимо, перед обоими Дазай оправдался, и довольно действенно, но желание его убить совершенно не пропало, даже возросло. Опять он что-то наплел двум доверчивым дуракам, и те повелись. Вообще-то в их компании именно Чуя славился безрассудностью и был достоин такого опрометчивого решения, допустим, Ацуши немного наивный — но именно Рюноскэ был наиболее благоразумный и всегда трезво смотрел на вещи. Но сейчас на него не было похоже — как порчу навели. Осаму в своем репертуаре. Чуя обязательно узнает, что он им наговорил. И не дай боже он наврал. Хотя Чуя даже не сомневался, что он напиздел. Даже лучше. Если Дазай загремит в больницу, в избиении будет причина. Как оказалось, Дазай даже не брал гитары, видимо, пришел он лишь побесить Накахару. Пока Чуя кутался в плед под нотации Акутагавы о том, что «Какого, блять, хуя, ты выскочил зимой на улицу в толстовке, дебила кусок, ты хочешь переохлаждение схватить», Дазай вальяжно развалился на пуфе, на котором ранее сидел Чуя, что последнего так же невероятно бесило. Из носа у него торчала вата, а на самой переносице красовался гигантский синяк. Они с Рюноскэ и Ацуши обсуждали нюансы будущего выступления в баре на тридцатое декабря, а брюнет время от времени осторожно трогал нос и отдергивал руку, едва коснувшись синяка. Как выяснилось, Тачихара, никого не предупредив, оформил соглашение на выступление, и отказаться никто возможности уже не имел, после просмотра чека у всех чуть глаза из орбит не повыскакивали. И между прочим, предупреждены об этом были все, кроме, блять, исполнителя вокала в лице Чуи. Это возмутило парня, и он готовился выдать тираду парням, держащим солиста в неведении. На самом деле, рыжеволосого пугала возможность выступить перед кем-то вживую. Он буквально видел, как опрокидывает стойку микрофона головой гитары, а мокрые пальцы-мученики (Медиатор Чуя решил не покупать чисто из принципа, вдруг Дазай подумает, что Накахара внял его совету) соскальзывают со струн. — Какая-то слишком драматичная песня. Сейчас заплачу, — гундосил Осаму, вчитываясь в текст. У Чуи от его спокойного и расслабленного тона задергалась нога. — А мне нравится. Типа, эпично, при этом очень в рифму, ещё и на английском, — вступился Накаджима и, кинув взгляд на Чую, кутавшегося в одеяло, поставил чайник на плиту. — А ещё перепад высот мелодии, от тихого, а к середине типа увеличивается, — добавил Рюноскэ, растягиваясь рядом с Чуей. Тот высунул из-под ткани все ещё холодную руку и, извившись змеёй, схватил парня за шею. На теплой коже остался красный след. — Блять, Накахара! — зашипел Акутагава, отбиваясь от парня, но тот атаковал его обеими ладонями, от чего несчастный айкал и материл друга. — Я тебя уничтожу. — в мгновение ока, пока Рюноскэ произнес пылкую угрозу, Чуя подорвался с насиженного места и прыгнул на парня сверху, из-за чего тот на протяжном выдохе задохнулся от боли и схватился за живот, в который впились острые колени рыжеволосого. — Ох уж эти брачные игры, — наблюдавший за этой картиной Дазай, дочитав текст, медленно поднялся с мебели. — Я пойду. — Уже? — удивился Ацуши.        Клятвенно пообещав проиграть партию под текст песни, Дазай сфотографировал его и удалился, а Чуя был где-то на грани между приступом и желанием чужой крови. Дрожащими руками он поднес ко рту зелёный чай, любезно заваренный Ацуши, и недовольно поморщился: — Он не сладкий. — Ты слишком много сладкого жрешь, Чу, — недовольно произнес Рю, пододвигая красивую серебряную стеклянную банку. — Хорошо, мамочка. — Блять, захлопнись, — хмыкнул Акутагава под смех Ацуши и Чуи. Но какой-то ком все ещё стоял в горле. В голове Накахары всё ещё стоял силуэт непонятного и странного Дазая, от которого чертовски приятно пахнет дорогим одеколоном, и прикосновения рук которого огнем жгли кожу парня. — А теперь выкладывайте, — внезапно посерьёзнел Чуя, добавив щедрые три ложки сахара в чашку, — Что он вам наплел, что вы так быстро его простили? Ацуши перестал улыбаться, а Рюноскэ нахмурился. — А что за тон? — с упрёком спросил Акутагава, хрустя пальцами. — Зачем ты, кстати, его ударил? Его нос, кажется, сломан. — Чуя расплылся в мстительной улыбке, а Рю закатил глаза. — Я первый спросил. — Акутагава в ответ раздраженно откинулся на диван. — Он просто извинился и сказал что был невменяем в тот раз, когда вы ходили в больницу, и потом отходил несколько недель. — ответил Ацуши, присаживаясь рядом с Рюноскэ. — Думаю, его можно понять. Накахара поджал губы. Невменяем, скажешь тоже. Чуя прекрасно понимал, что Осаму был вполне вменяем и отвечал за свои слова. Паршивый лгун. — И почему всё-таки ты его ударил, ответь уже, — спросил Рюноскэ, придвигаясь ближе. Одна из его ног немного соприкасалась с ногой Накаджимы, и тот слегка смутился, но Акутагава будто и не почувствовал, что задел блондина. А вот от обычно невнимательного Чуи это движение не ускользнуло, и он заинтересованно уставился на брюнета. Кажется, у Чуи есть что поспрашивать у него. — Он нам сказал, что это, — Ацуши указал на свой нос, имея ввиду дазаевский, — неважно, и он заслужил. — О, серьезно? — Накаджима кивнул. А вот это было неожиданно. Неужели совесть проснулась? Хотя, рыжеволосый сильно сомневался, что у Осаму она вообще когда-то была. — Так что? — оба парня выжидающе смотрели на Чую. И что ответить? Сказать правду — выставить себя дураком. Чуя отмахнулся: — Да так… выбесил. — Ты издеваешься? Выбесил, и ты просто повалил его на землю? — Ну не убил же. — пожал плечами парень. — Ты круглый идиот, знал? — Да завались.

***

      Домой парни вернулись поздно. В горле у Накахары встал странный ком, который мешал дышать. Он судорожно полез в шкаф. Там лежала одинокая пачка Винстона, купленная несколько месяцев назад, которую рыжеволосый почти успешно игнорировал. Но сейчас курить хотелось безумно. Чиркнув спичкой, Чуя поднес сигарету ко рту. В какой момент жизнь настолько поменялась, что он может беспардонно сидеть на кровати и курить? В доме отца ему такого и подавно недозволенно. Его уже там не было. Чуя закашлялся. Почти четыре месяца. Четыре месяца Чуя живёт в доме Акутагавы. Парень давно раздумывал о съёме жилья. Несмотря на то, что дом оплачивался отчимом Рюноскэ, рыжеволосый немного стыдился своего положения, и постоянно покупал продукты для всех троих жильцов, за что частенько получал от друга. Но день ото дня парня все больше съедала вина того, что он всем надоедает. Давно пора снять комнату. Денег со стипендии и подработки было достаточно, и Накахара хлопнул себя по лбу за то, что не сделал это раньше. Тлеющий пепел сигареты падал на пол, и Чуя тут же стирал его носком, чем ещё больше размазывал. Парень внезапно пристально посмотрел на свой телефон и, держа сигарету в зубах, несмело разблокировал. В истории звонков номер нашелся быстро. Чуя сделал последний вдох табака и потушил сигарету о ладонь, при этом тихо шикнув. Давно пора было это сделать. Но страх того, чем может обернуться разговор с отцом, приносил сомнения. Но в конце концов, бесконечно прятаться не получится. Нужно учиться убивать в себе фобии. Парень нажал на контакт, в душе надеясь, что это была ненастоящая симка. К удивлению Чуи, Мори действительно звонил со своего личного номера телефона. Гудки пошли, значит он, по крайней мере, не заблокировал сына. Трубку подняли быстро. На другом конце молчали. У Чуи быстро забилось сердце. В голове лихорадочно завертелась навязчивая идея сбросить трубку. И что он теперь может сказать? «Привет, батя, как дела? Я тут пропал на пару месяцев, как ты там поживаешь, что ли?» — Здравствуй? — наконец выдавил Чуя, и голос резко стал выше, а к концу приветствия едва не сорвался. В динамике послышался лёгкий смешок. Накахара вытаращился. — Наконец-то ты позвонил. — довольно заметил мужчина, растягивая каждое слово. Его тон был совсем не рассерженный, казалось, все происходящее было вполне нормальным. Чуя любой реакции ожидал: от выволочки с насильственным применением до блока своего номера, но явно не эту. — Что? — Я думал, сколько времени тебе понадобится, чтобы наконец отрастить яйца и сделать что-то по-своему.- Продолжил Огай, — надолго же тебя хватило играть терпилу. Целых семнадцать лет. Я думал, ты раньше сбежишь. — Ты, — Чуя подавился слюной, — доволен, что я сбежал? — Я не могу делать наследником своего места в мафии человека, который не может противостоять чьему-либо давлению, — спокойно ответил Мори, на мгновение прерываясь — скорее всего, затягивался сигаретой, — Ты проявил себя с хорошей стороны, неся за себя ответственность. В какой-то момент я думал что ты вернёшься, поджав хвост, — Огай сделал паузу. — Тогда бы я был зол на тебя. Но судя по тому, что ты сейчас разговариваешь со мной, ты жив-здоров и имеешь крышу над головой. А ушел ты без денег, не взял ни йены моей, — с нотками гордости сказал мужчина. — Значит, заработал. Надеюсь, ты там не висишь на шее у бедного Акутагавы-куна? — насмешливо поинтересовался Огай.       Чуя смутился. Шок от слов отца ещё не прошел до конца, но Накахара догадывался, что отец знает о его местонахождении, и решил упрекнуть. — Сначала я жил у него, но сейчас я съезжаю. — Накахара постарался произнести это уверенно. — Понятно. Что же, тогда я могу пожелать тебе удачи и прощаться. Приходи ко мне как-нибудь, поужинаем, и расскажешь, что произошло до сих пор. Или не хочешь видеть злого папу? — Чуя легко засмеялся.       После этого разговора как камень с души упал. У парня ушел главный страх, терзающий с самого побега. Он ликовал, что все же решился на звонок. Все же иногда спонтанные решения бывают правильными. Было необычно слышать сарказм от отца, и его спокойствие и истинный смех. Умысел поведения и воспитания, который подавал Мори Чуе с ранних лет, был шокирующим. Накахара помнил, как боялся в детстве, что отец услышит, как он занимается «неподобающими вещами» вроде игры на укулеле или чтения художественной литературы, или, чуть позже, что почует от парня запах сигарет. Но Огай никогда не врал — считал ложь прерогативой людей с низкой социальной ответственностью, и поводов не верить у Чуи не было. И все же шестерни в голове парня бешено крутились в поисках логики. — Я приду.