Искусство уходить

…и что бы это ни было, это точно не конец. Они мастерски, просто, сука, безукоризненно продемонстрировали Гаврилову плесенью покрывшуюся рутину. Безупречно! И полнейший игнор с его стороны оказался хуже нежданной пощёчины. Белый огонь поднялся в Саше, и какая-то там ерундовая секунда осталась до его полного высвобождения, как девчонки — первее прочих Нина — начали вставать на их сторону. Не все, но большинство с перевесом в два человека. Тех, кто за Киру не вступился, Саша отлично понимает. Тех, кто встал бок о бок с ней, она готова расцеловать и до конца своей жизни носить на руках. — Нин, спасибо… — Нет. Саша только репетировала вслух, ибо Нина сидит рядом с ней в наушниках, на полной громкости играющих лёгонькую попсу без смысловой нагрузки. А она вон что… по губам прочитала? — Ты ещё даже… — Нет, — она бешено выдёргивает один наушник и полностью поворачивается к Саше, — просто и недвусмысленно: нет. Оглядев автобус, везущий девочек из аэропорта до отеля, Саша заново обращается к Нине, как бы умоляя не привлекать всеобщее внимание. А то ведь сбегутся, как саранча. Да нет — хуже саранчи! — При всём уважении к тебе, Саша, — бубнит она, наматывая провода на сжатый кулак и специально смотря в спинку переднего сиденья, — не вынуждай меня с лицом на ноль принимать благодарность за твой промах. Он почти что стоил тебе всей команды! Побито рассмеяться было бы слишком странным, так что Покровская покорно молчит, и Нина не таращится от сего факта только из-за вдохновлённости, видимо, давно уже заведённая, последние хаотичные сутки державшая язык за зубами в ущерб себе. — Почему я вступилась за неё? Ну, по-твоему? — Наконец поняла, о чём я говорила, когда… — Из-за тебя, — перебивает Нина, будто задав вопрос специально ради этого, — и только. Мы обе с тобой знаем, что без неё в команде ты уже не ты. Ты нам такая не нужна, а если бы ты вот так потащилась сейчас на Олимпиаду, мы бы всё продули. И теперь, потому что у тебя в башке внезапно выросла какая-то опухоль, единственным шансом стала Кира. Её включение в команду — наше спасение, только ты, кажется, так и не поняла, почему именно. Саша дурнеет, наполняется чем-то тяжёлым и вязким, как мешковина, а лицо её обращается в камень. Когда Нина стала такой самонадеянной, когда позабыла, какой она может сделаться, если её, загнанную в угол, вынудить? Если не оставить иного выбора? — Осторожно, Погодина, — говорит она так спокойно, что внутренности скручивает, — я терплю многое, но я не тряпка. Ты только недавно сама видела, какова она в бою, и я отказываюсь верить, что хоть малейшая часть тебя в тот момент не заступилась из уважения к её таланту. Нина наконец удостаивает её: честно поворачивается к ней лицом, и глаза её сверкают бешенством за гранью всего дозволенного фехтованием. — Её нога… — Да что её нога? Я и про характер твой так жаловаться могу, ты сколько раз из-за него лажала на дорожке? — Свой характер, — цедит Нина, — я могу сдерживать. А нога вне её контроля. — Я вернула ей контроль! — В обмен на свой, я погляжу? Саша дёргается и затыкается — всё к собственному стыду. Триумф для Погодиной, несомненно, вот так её превзойти в мелочном споре. Отворачивается с горечью к окну, силясь самобичеваниями перебить Кирин голос, тремя рядами впереди смешивающийся с шуршанием мелких пакетиков — болтает с красноволосой Алиной, заговорившей ей безнадёжно зубы.

***

— Не делай завтра ничего глупого. Громкие слова из уст той, что прямо сейчас делает что-то глупое. Тупое даже: заявиться в Кирин номер отеля посреди ночи — это чистейший авантюризм. Ночь легла на весь город, и только ночник на прикроватной тумбе, включенный впопыхах, как только беззастенчиво отворилась входная дверь, выдаёт обеих с головой, словно они делают что-то непозволительное, порицаемое. Егорова приподнимается на подушках — их почему-то целых три, идентичных и белоснежных, как и всё постельное бельё, — и нелепо по ним съезжает, как контуженная. — То есть? Саша проходит внутрь номера, присаживается на край узковатой кровати и не заморачивается уже с попытками держать дистанцию, а всё вплотную, так, что правым боком упирается в согнутые по-детски колени. — Есть шанс, что мы встретимся в поединке, ты сама это знаешь. Кира хмурится: — А Дегалье… В Саше тут же просыпается сталь. — Я не дам ей отобрать моё законное право. И ты не дашь своим соперницам, то есть шанс велик. Вот я и говорю: не глупи. Теперь брови с заносчивостью ползут вверх: — И как я могу сглупить? — Поддаться эмоциям. Чувствам. Один прожигающий взгляд. — Каким? Второй взгляд, теперь ещё и жестокий. — Кира… — Нет, я серьёзно спрашиваю. Третий — его уже не распознать. Его страшно распознавать. Изойдя трещинами под его весом, Саша беспомощно падает с тянущимся на целые километры ухающим звуком, как мост, претерпевший влияние резонанса. Руки мечутся из стороны в сторону, а на полпути к девичьему лицу она припадочно одёргивает себя, заламывая их. В голове собралась горчащая, отдающаяся стуком в висках дурь. Протягивает их снова, и тогда Кира идёт ей навстречу, снова приподнявшись. Четвёртый, поблёскивающий помешательством. Он её и убьёт. Она её и убьёт. Саша ладонью скользит по щеке Киры, двигается ближе, вынуждая прилечь на подушки, и распахнувшиеся в дикости глаза выдают: запугала. Застала врасплох. Это можно было бы назвать местью за последние как минимум полгода, проведённых в состоянии хаоса, дисбаланса и безумия, если бы сама сейчас не подобрала к себе локти, чтобы сокрыть тремор. По-настоящему запугивала всю дорогу не она, но разве Кире, молодой, всё ещё неопытной, хоть и повзрослевшей Кире это ведомо? — Не могу быть уверена насчёт тебя, но если мы правда похожи, как я и думала с самого начала… Саша осекается, кривя лицо, и закрывает глаза: в них сейчас слишком много правды. Пальцы продолжают неторопливо изучать черты, застывшие, наверное, в смеси благоговения и ужаса. — Из всех моих прошлых соперниц никому не удавалось вывести меня на такие эмоции, но удалось тебе. Кира дышит громко и не двигается. Кира ждёт, хотя это неестественно для неё — затихнуть полностью и проявить терпение. И всё ещё это не месть, не Сашина уж точно. — Других я всегда хотела заколотить в землю, я в них и людей-то порой не видела, но ты… — открывает глаза и вдруг смеётся; что-то жуткое притаилось в её смехе — то самое, делающее её глаза, по словам Кости, синими-синими, как глубины морских впадин, налитыми то ли жидким льдом, то ли кровью. — Но я? — шепчет Кира, умоляя. — Я что? Саша мотает головой: — Я тебя боюсь. Кира задыхается, захлёбывается в тех самых эмоциях, о которых Саша только что предостерегала. Сегодня пусть сойдёт с ума. Сегодня пусть горюет, но завтра — запрет. Завтра не должно быть подобному места. И пусть победит сильнейшая. Дальше говорить необязательно, ведь бояться кого-то можно по-разному, но заткнуться не получается. С Ниной умолкает раньше нужного, с Кирой — позже всякого мыслимого. Как податливый, безвольный пластилиновый человечек. — Их я тоже… — говорит она, губами вжимается в собственно плечо, чтобы не прикусить от нервов язык. — …их я тоже боялась, но не так, как боюсь тебя. Так вот где её треклятый предел! «Доигралась в садомазо, а, Сашка?» — насмехается ещё тридцатилетний Гаврилов, все те годы назад опущенный во временную капсулу и сохранившийся навсегда в её сознании вечным гостем. Порывается отодвинуться, отстраниться, отнять руку, ибо та вот-вот уже отпадёт, сгорев до самых сухожилий, но Кира не позволяет: обхватывает запястье, торопясь, держась за уходящее время кончиками пальцев, и беспредельно ужасает то, как она раз за разом ловит Покровскую: ловит на лжи, на недоговорке, хитрости или даже ловит физически. Саша сходит с ума за компанию, потому что какое-то пылающее срочностью рвение Киры полностью её обездвиживает, а сжимающая её руку рука отвратительно жужжащей пилой проходится по рёбрам. — Если бы знала, как всё будет, — говорит Кира, будто ей никак не хватает воздуха, будто она тайная астматичка или вовсе будто сегодня сгинет последний шанс по-человечески поговорить, — сделала бы что-то по-другому? «Как всё будет». Если бы знала, что завтра, быть может, столкнётся со страшнейшим в её жизни препятствием? Если бы знала, что раскрошит себе психику и поставит крест на браке, пережившем душераздирающее, самое что ни на есть унизительное поражение на Олимпиаде, но сложившем оружие перед грёбаной Кирой Егоровой? Если бы знала, что влюбится, как безмозглая троечница-девятиклассница? Если бы знала, что покалечит ту, что по итогу заменит низкие поклоны, овации и церемонии награждения? Ответь «да». Физически заставь себя сказать «да», пожалуйста! Любой другой ответ по-настоящему грешен, зол, любой другой ответ очернит душу так, что не поможет и тысяча пожертвований в детские дома, любой другой… — Не знаю. Ведь если бы не этот цирк, они обе давно бы прогрызли друг другу глотки, ни в жизнь бы не догадались, что могут стать кем-то кроме соперниц, воюющих за придуманный мистический трон. Вот это — то, о чём её лет двадцать уже слёзно упрашивает Гаврилов? Это ли истинное проявление эгоизма — нежелание даже гипотетически менять нечто по-настоящему пагубное, потому сама потеряет важную вещь, важные воспоминания и человека — центр этих воспоминаний? Это и есть самое стыдное — признать, что тот момент, когда Кира ушибла колено, когда безвозвратно потеряла прежнюю юную форму, слепое упрямство и наивную веру в то, что всё у неё всегда получится, когда сбросила с себя некоторые дворовые повадки, словно мёртвую кожу, того стоил. Сломать её того стоило. И вовсе Саша не «не знает», и Кире это тоже известно. — Если тебе будет легче от этого… я с того момента каждый день просыпаюсь с желанием уснуть обратно. Мысль о том, что я сделала, всегда первая. С неё начинаются все мои дни. Кира поглаживает её запястье, пальцем задерживается на выпирающей косточке, словно бы даже и жаль, словно вот-вот захочет пригреть. — А вторая? — О том, что между нами происходит. — А что происходит? — Я не имею ни малейшего понятия, но у меня нет воли это останавливать. Решение твоё… …и ты примешь его завтра. Вот так просто. Саша снова вершит немыслимое, невозможное во имя и ради Киры. В её прошлом никто и никогда не смог бы добиться такой сиюминутной, экстренной капитуляции, выкрашенной в отчаяние. Косте приходилось вылизывать землю, по которой она ходила, чтобы получить треть того, чем всякий раз награждается Кира, попросту существуя. Всё тело гудит и ноет. Саша отнимает руку, и если Кира попытается остановить её сейчас, она либо натурально прибьёт, порешив проблему о завтрашнем поединке, либо придушит поцелуем, создав новую. — Спи крепко, Кир, — улыбаются одни лишь её глаза, — впереди важный день. Не пытается. Это хорошо. Хорошо же?