…или что угодно ещё,
возможно, моя собственная внезапная смерть,
а в таком случае моё решение сдаться
уже не будет относиться к теме.
***
Нина выбывает из соревнований за личное золото, и на секундочку — на слишком долгую секунду, если говорить по совести, — Саша злорадствует, словно нелепо написанная диснеевская злодейка. А потом Нина, взмокшая, измученная, будто камнем пришибленная, в ослепляющем свете прожекторов и под нескончаемый гул возбуждённой толпы устало падает на колени и лбом прижимается к бутылке с водой, раскаиваясь.
Вот теперь ни разу, блять, не забавно.
А может, она права была всё это время: «Мы бы всё продули». Что это за реакция такая на болезненный провал, на горе соратницы — да ещё и от самого капитана команды? К чёрту задетую гордость! Кому нужна она в такой момент?
Саша выбегает на арену и, возвысившись над нею без какого-либо высокомерия, протягивает Нине руку, чтобы помочь встать. Та прочно хватается, подтягиваемая Покровской с надёжной силой, и глазами воспалёнными и жидкими, как яичница, смотрит на неё, впервые за долгие месяцы узнав в ней её прежнюю. И ведь так приятно…
Обнимает. Внезапно, неестественно, не в характере их обеих, но на краткое мгновение обнимает.
— Это ничего, — шепчет Саша, — я видела, как ты старалась.
Ой и настучит ей Гаврилов по башке за такие слова, потому что по его понятиям место Нины теперь на вертеле. А плевать! И Нина слушает, кивает, верит, вновь возведя Покровскую в статус законного капитана.
Дышится легче.
***
Сначала Саша отчего-то церемонится, осторожничает, но стоит ей увидеть смазливое личико Дегалье, стоит ей признать это несколько лет назад опрокинувшее чаши весов выражение — выражение такой безусловной спеси, как что-то в ней срывается.
Побеждает.
Падает, натирает колени и орёт, потому что заслужила, потому что сделала эту напыщенную наконец, потому что после стольких лет закрыла гештальт. И Гаврилов без задней мысли кружится с нею в руках, вскрикивает:
— Ты красавица моя, как ты её уделала красиво!
Всхлипывает и смеётся:
— Уделала, вот точно…
Мимо проходит готовящаяся уже к своему полуфиналу Кира, и в желудке болезненно тянет несуществующая язва, а лицо растягивается, как кожа на барабане. И Дегалье сама не так важна — уже забытый через полторы секунды мусор. Гаврилов заглядывает ей в лицо, прекрасно видя, чувствуя всю шаткость Саши как существа. Наставляет прибраться в голове, выкинуть всё лишнее. Только поздно уже для этого. Слишком поздно.
— …пятнадцать ударов, Сань. Пятнадцать — и ты олимпийская чемпионка.
И ведь ненавидит улыбаться ради обмана и ложных заверений, проявлять любую эмоцию, когда не имеет полностью в виду, но ему всё-таки улыбается из-под палки и сталкивается в утешительном объятии — а он пока и не ведает, по какому поводу его утешают. В каждом движении, в каждом взгляде — фальшь, губительное знание того, что вскоре наступит.
Чему быть, того не миновать.
***
Кира победила.
Саша болела за неё, испереживалась вся, как за саму себя, вспотела, выбежала к дорожке дать поверхностный совет, так как время поджимало.
И Кира взяла победу.
За этим следует лишь одно.
— Не поддавайся чувствам, — причитает сидящий рядом Гаврилов, и Саша вязнет где-то не здесь, не рядом с ним; сейчас она не около арены и даже не в пределах Рио: диссоциирует.
— Это каким?
— Хочешь поржать? Ну вот тебе: я понятия не имею.
Молчит. Пялится в пол и думает, думает, думает. Никаких бесплодных стараний скрыть это: жизнью научена, что так будет ещё хуже, что тренер видит всё и всегда.
Он кладёт грубую ладонь на её колено — по-отечески так, покровительственно, чтобы успокоить.
— Я знаю, что ты ненавидишь меня.
— Научился намёки считывать под старость лет?
— Не умничай, — не видит его улыбку, но слышит, — а просто знай, что я всё это делал, всё вообще, ради тебя и победы твоей. Прямо сейчас в мире существуете только ты и она.
Она — победа, но всё-таки она — это Кира. Саша давно уже только так и воспринимает всё вокруг.
Встаёт. Её ждут поголовно: и зрители, и камеры, и софиты, и злополучная дорожка, и… Она. Напоследок оглядывается на Гаврилова, и он тут же распрямляет плечи, обеспокоившись, видимо, выражением в её взгляде:
А нужен ли мне мир, который ограничен этими двумя вещами?
***
Вот он — финал. До финишной черты считанные миллиметры. Скоро драматичный выход противостоящих сторон, многообещающий и с нетерпением ожидаемый. Краем уха Саша уловила, что их с Кирой личная трёпка друг другу мозгов превратилась в нечто более всеобщее, доступное для понимания стороннему наблюдателю, котирующееся как за пределами дорожки, так и на ней. Два поколения. Две крайности. Два символа полярных противоположностей.
А правда-то намного проще…
И у каждой из них своя.
Они стоят бок о бок, готовятся выходить. Казалось бы, никогда не находились ближе, но и отдалились сильнее, чем в самом начале совместного пути. Саша холодная. По крайней мере, из кожи вон лезет такой сохраниться до самого конца, не прогнуться, не дать слабину и не склониться беспомощно перед Кирой, будто исход заранее предопределён.
Остаётся пара мгновений до судьбоносного — до смерти, одной на двоих. Толпа начинает рёв.
— Извини, — туповато лыбится Кира, так невовремя полоснув по сердцу стойким провинциальным очарованием, — я не должна была.
Саша смотрит исключительно перед собой. Голубой её взгляда превращается в иней.
— Ты о чём?
— Обычно я помню о личных границах и никуда не лезу, но тут… нашло что-то на меня. Я видела их.
— Их — кого?
— Записи твои. В дневнике.
…и тает ровно тут же.
Она поворачивается и, временно ослепнув от окружающих прожекторов, замечает застывшие в глазах Егоровой слёзы.
Кира Егорова, 19 лет.
Левша.
Она творит что-то со мной.
Вот. Я написала как есть.
Куда уж сильнее, глубже в омут? А есть куда.
Сегодня посмотрела так, потом сказала…
Она хороша. По-настоящему.
Я такой не была. Я и сейчас не такая.
Когда радуется, её не угомонить.
Волчок. Бешеный вечный двигатель.
Пусть такой остаётся.
А ведь заботливая на самом деле.
Больше, чем я думала.
По отношению… ко мне.
Боже, да я ведь по уши…
Так вот что это было той ночью. Никакой это был не страх. Ну да, в какой вселенной Кира покажет его настолько открыто?
Это было осознание.
— Ты не переживай, — шепчет, словно играется с едой, словно не хочется вовсе удавиться от тоски здесь и сейчас, — я и трети не прочла. Как только дошло, что творю, положила на место и зареклась не читать дальше.
Чуть меньше трети — это уже многовато. В голове чудовищно звенит, а эти Кирины слёзы, которые ни за что не прольются и высохнут невыпущенными, только сильнее выводят из себя, окончательно разрушая.
Можно сымитировать скупость души и обвинить Киру в использовании грязных тактик: точно перед боем решила мозг сопернице попудрить, сомнение укоренить. Но в глазах-то, в глазах, полных лучистого обожания, восхищения и сбивающей с толку снисходительности, в них совсем не это!
Выходят. Саша на автомате волочит ноги.
Всё взрывается белым.
Вокруг них мощная отстройка, тот же самый огромный зал для проведения дуэлей да трибуна на тысячи и тысячи сидячих мест. Изголодавшийся, истомившийся народ бушует, смакуя начало сочного финал, глазеет на них двоих. Фонарный свет сверху бьёт по зрению, а уши от шума краснеют.
И посреди этой триумфальной вакханалии взгляд Киры направлен только лишь на Сашу как на истинный центр всей вселенной.
Да какое там блефовать?
Подключают к дорожке, выдают воду. Кира делает глоток, Саша её ждёт. До объявления настоящей дуэли у них уже дуэль взглядами. В воздух никто не стреляет: шибко гордые даже теперь. Маски надеты, сабли в руке. Пути назад нет.
Первый удар в пользу Саши. Второй, третий…
Чего?
Четвёр…
Саша снимает шлем и швыряет его на землю вместе с саблей. Зрители шепчутся, комментаторы что-то там лепечут по поводу.
Не умеет Кира поддаваться.
Саша смотрит ей глаза в глаза, а в них надоедливая, озлобленная нежность: «Вот, смотри: я вручаю тебе победу, бросаю к твоим ногам. Бери, чего вылупилась, ну чего?» И та ли это самая Кира Егорова, возненавидевшая Сашу за то, что ей была присвоена награда якобы за древние заслуги, а не по факту?
Скоро её вывернет.
— Это твоя олимпиада, — выдаёт обиженно, сбивая с ног.
Балда! Как не умела продумывать ходы наперёд, так не умеешь и впредь! Не задумывается, будет ли сожалеть, если отдаст победу в неравном бою. Винить она будет до конца жизни либо Сашу, либо, что ещё хуже, саму себя. Саша не может этого позволить. Саша, будь она три тысячи раз проклята,
хорошая. Для всех и всегда.
— Мне такая победа не нужна! — надрывается ей чуть ли не в ухо, подойдя ближе. — Не нужна, ты слышишь? Дерись! Сейчас же! Я не учила тебя бои сдавать!
Я учила тебя вгрызаться зубами.
Кира приходит в себя. Лицо, поспешно скрывшееся за маской, наконец-то покрывается жёсткой плёнкой.
И сразу после удар приходится в её пользу. Сашу шатает, она пропускает второй, — два против четырёх — и где-то в затылке неоном зажигается фоновое: «А если я проиграю? Прямо сейчас промажу, проморгаю, недожму, недодам где-нибудь сил?»
Снова тянет хохотать в самый неподходящий момент: проиграла-то… уже давно.
Она проиграла, когда заметила скорость и смертоносность Киры, разрешив себе очароваться, заметила неопытность, которая компенсировалась нескончаемой амбицией. Она проиграла, когда позволила себе сбиться с мысли в их первый поединок, предоставив слабости на серебряном блюдце. Она проиграла, когда сломала Киру надвое. Когда из зазрений совести наведалась к ней в общежитие и была встречена враждебностью. Когда записалась в наставницы в ущерб себе, трезво осознавая, в глубине предугадывая, чем это ей обернётся и чего будет стоит.
Ей остаётся лишь огласить свой проигрыш на весь мир.
В конце концов, она — Александра Покровская.
Она сама будет решать, когда ей уходить.
И она принимает решение — здесь и сейчас. Это самое решение, что преследовало её последние несколько лет, мучило безустанно, становилось причиной ночных панических атак и беспочвенных скандалов с Костей.
Легко всё равно не будет. Заслужи.
Покажи, Кир, что заслужила, и я сделаю это.
Следующий удар серьёзный — Кира отвечает мастерски. Удар после него — тоже, и Кира наносит свой, постепенно догоняя в количестве очков. Так Саша и балансирует, то пускаясь в бой со всем намерением, то вполсилы. В воздухе целые утолщения, целые снежные комы напряжения, потому что исход никому неизвестен, потому что все и каждый неотрывно следят, шикнув на шумных соседей, задержав дыхание и перестав двигаться. Все карты только у Покровской, только она всё знает, и это опьяняет. Перед падением всегда всего веселей.
Тринадцать — Четырнадцать. Сказала же: легко не будет.
А потом Киру подводит колено.
Саша приподнимает шлем, чтобы отдышаться, чтобы по-человечески посмотреть и глазами прокричать избитое прости, и что-то в ней защёлкивается, как кандалы на смертнике. Пусть победит сильнейшая? Нет, совсем не так: пусть победит самая достойная.
Всё решено.
Кира довольна. Возможно, удивлена, но не сознаётся.
Четырнадцать — Четырнадцать.
Саша закрывает глаза.
Пятнадцать — Четырнадцать.
Счётчик издаёт заключительный писк, и Кира добровольно падает, орёт, как сама Саша после Дегалье. Бросает саблю где-то около, шлем тоже и руками хватается за голову, в которой лишь исступлённый бубнёж:
чтоянаделалачтоянаделалачтоянаделала? Оборачивается, и бубнёж этот обрывается резко, будто не было его: Кира рыдает на всю страну, возведя лик к потолку, слёзы её спускаются мимо ушей и теряются в волосах. Красная, побитая, наверняка температурит, а ещё такая умилительно-радостная, как хрупкий, маленький светлячок.
Взгляды впиваются друг в друга. Секунды хватает, чтобы на эмоциях подчеркнуть важное:
— Если бы знала, как всё будет, сделала бы что-то по-другому?
— Нет, я бы не поменяла ни одной детали.
— Даже этой?
— Особенно этой.
Кира шатко поднимается на ноги, неуклюже бежит навстречу, дрожащими ручонками обхватывает, по пути почти спотыкается, почти утягивает Покровскую с собой в пропасть. Или утянула уже?
Саша действует по дичайшему, пламенному наитию, проигнорировать которое значило бы испытать вторую смерть. Она целует Киру; целует не в губы, как собственное плавящееся тело её уговаривает, не в щёку и не в висок. В лоб. Целомудренно, но влажно, несколько раз, после которых губы остаются неподвижными на солоноватой коже. Кира не двигается тоже, обнимает сильнее и стервознее, будто другой возможности не будет, жмётся к Саше, как к обогревателю в сибирскую ночь.
Зрители ревут и, скандируя оба имени по очереди, встают, принимаясь аплодировать, словно единый организм с коллективным сознанием. Однажды Саша убила бы за возможность услышать, как толпа признаёт лишь её как единственную героиню этой истории. Теперь же нет слаще вещи, чем признание, направленное на Киру. На Киру, во время тренировок наплакавшую реки и озёра и после них съевшую килограммы обезбола. На Киру, что собачилась с врачами и любым попавшимся под руку персоналом поликлиники, которая подписала бумажку, поджёгшую одну-однёхоньку детскую мечту.
Мечту, что сегодня ей даровала Саша.
— Спасибо тебе, — ощущает она движение губ у подбородка, — спасибо тебе, спасибо!
Но разве не Саше подобает благодарить?
