Infliction

***

      Белые хлопья медленно опускались на стылую землю, за ночь успев покрыть ее пушистым слоем. Температура значительно упала, а зима, наконец, пришла в Северное королевство. Вампиры, утаскивая трупы товарищей, шумно дышали белесыми облачками, ругаясь из-за разъезжающихся на наледи ног. Бой закончился победой вампиров.       К несчастью, только бой, а не война.       Очередное затишье стало глотком свежего воздуха утомленным до трупного состояния солдатам. Все пребывали в спокойствии, привыкнув к ужасам войны и методично выполняя необходимое.       Но внезапно тишина, опустившаяся на лагерь, разорвалась криком ужаса. Все, кто услышал, замерли, пораженные сочащейся болью в чужом голосе. А после кинулись к центру, где началась суматоха.       Сокджин, мелово бледный, выл умирающим зверем, цепляясь за руки Владыки, что пытался привести его в чувство. Но шаман его не слышал и не видел. Он кричал, содрогаясь в агонии. Царапал запястья рычащего короля и рыдал, захлебываясь стылым воздухом.       — Да черт тебя побери! Приди в себя, — не выдержал Чимин, напуганный не на шутку таким состоянием шамана.       Ладонь его со звонким шлепком опустилась на чужую бледную щеку, и Сокджин замер, распахнув глаза, покрасневшие от слез. Зашевелил безумно губами и, наконец, поднял на короля прояснившийся взгляд, который тут же наполнился такой дикой болью, что у вампира волосы на загривке встали дыбом.       — Юн-юнги… Резиденция захвачена. Кровь. Трупы. Крики. Плач. Младенец надрывается. Юнги… Юнги больно и страшно. Нужно назад…       Распахнув в ужасе глаза, осознавая услышанное, Чимин медленно начал звереть. Сгорбившись и собравшись, словно зверь перед броском, он встряхнул шамана, вновь начавшего бормотать и жмуриться.       — Кто?!       — Л-люди…       Внутри все оборвалось. Люди? Но у вампиров с ними мир?.. Они отдали Юнги ему в супруги… И теперь пошли на него войной?       Внезапно в голове пронёсся давний разговор с омегой. «Был грязным клеймом на роду Мин», «наравне с челядью», «признают принцем и отдают как дань».       — Твою мать… Черт, блядство… — прошептал потеряно Чимин, с диким ужасом и виной осознавая, что его семья в опасности из-за него.       Как он мог так беспечно забыть эти страшные слова? Как он мог наивно не принять во внимание, что если к Юнги так относились, то ни черта он не станет преградой для нападения? Людям плевать на него. Чимину кинули омегу, словно кусок мяса, лишь бы его внимание приглушить, усыпить бдительность.       — Блядство, блядство, блядство! — орал король, судорожно думая, что же ему сейчас делать.       Хотя и думать особо нечего. И некогда. Срочно созывая главнокомандующих, он взвалил на себя воющего в припадке Сокджина и потащился в свой шатёр, на ходу решая, сколько воинов взять с собой.       Он не останется на границе.       Не тогда, когда его семья погибает.

***

      — Он смог что-то внятное сказать?       Вампир покачал головой и сжался, обняв себя руками. Вздохнув, женщина провела ладонью по лбу и зажевала губу, напрочь смазывая помаду. Впрочем, внешний вид ее волновал сейчас меньше всего. На данный момент все, о чем она могла думать, это состояние короля.       После ночного кошмара Юнги прорыдал день, не слыша никого, и все умолял поторопить гонцов и отправить побольше птиц. Твердил, как в бреду, что все это — не волки. Что виноваты люди. Что они, наплевав на него самого и заключенный между королевствами мир, решили стравить две расы. Убрать хотя бы одного сильного противника с шахматной доски. И видел Юнги, словно всегда мог, реки крови. Кучи трупов. Перемазанный снег, истоптанный копытами и ногами, засыпающий тонким, алеющим слоем истерзанные тела.       За слезами шла рвота.       Омегу раз за разом рвало, после всей вышедшей еды выворачивая обжигающей желчью.       Затем снова истерика и жалкие попытки победить время и расстояние. Единственное, что давало надежду окружающим, это ничем не перечеркнутый омежий инстинкт. Находясь даже в таком состоянии, Юнги не забывал о сыне.       Усталый, измотанный и истощенный ужасом, рвотой и истерикой, он взмолился со слезами, прося принести ему малыша. Твердил слабым, заплетающимся языком о том, что обязан его покормить. А после лежал безвольной куклой, пока выбившийся из сил Чонгук помогал держать ребенка, позволяя тому насытиться молоком.       И когда оба — папа и сын — уснули, наконец подарив резиденции тишину, бывшая королева словно растерялась. Потому что не знала, что делать. Не знала, как помочь детям. И люто ненавидела людское королевство, посмевшее учинить подобное.       — Госпожа… Вы верите в это? В видения Его Светлости?       — У меня нет причины не верить. И это пугает меня до чертиков.       Устало выдохнув, Бао оперлась на руку своего личного слуги и попросила увести себя в покои. А Чонгук, проводив ее поклоном и блеклым взглядом, приблизился к двери королевских покоев, оседая возле нее и зажимая голову, опущенную между коленей, ладонями.       Он едва ли способен все это выдержать…       Сбоку раздался едва слышный стук шагов. Чонгук перебрал воздух сухими губами и приподнял голову, глядя на Тэхена, что вошёл в покои, даже не взглянув на омегу.       Поднявшись через силу на ноги, Чон вошёл следом.       Тэхен стоял у постели Его Светлости, глядя на спящих короля и ребенка нечитаемо. Глаза его медленно обводили тело Юнги, обнимающего во сне сына. Чонгук напрягся внутри и подобрался весь.       Внезапно Тэхен потянулся одной рукой к маленькому принцу, и стоило ему коснуться пальцами загривка пеленки, словно намереваясь взять ребёнка, как щенка, по руке ударила чонгукова, а сам он оттолкнул альфу, зарычав на него и закрыв королевскую семью собой.       — Не смей трогать принца, — угрожающе пробормотал омега, пригнувшись, словно готовясь к броску.       Тэхен обвёл его взглядом, обдавая ледяной волной презрения и пренебрежения, уверенный, что, если захочет, сломает хрупкие косточки Чона одной рукой. У омеги похолодело в животе от мерзкого чувства чужого пренебрежения и собственной никчёмности.       — Выйди. Его Светлость только-только уснул. Не смей тревожить его покой.       Альфа повёл бровью и, в последний раз оглядев Юнги с сыном, вышел, а Чонгук резко опал на пол всем телом, растеряв по крупицам собранную стойкость и жалко разрыдавшись в рукав рубахи, так и не заметив, что Юнги все это время прислушивался и кусал отчаянно губы, впервые осознавая, какая жуткая, кровавая дыра в груди у этого доброго и нежного омеги и как он из последних сил удерживает трясущимися ладошками вываливающееся из этой дыры разорванное в мясо мягкое сердечко.

***

      — Нет у нас времени на привалы!       — Лошади выбились из сил, Владыка!       Чимин в ярости с ноги перевернул поваленное бревно и схватил подчинённого за грудки, встряхивая бешено.       — Мой омега умирает! — заорал он дико в чужое лицо, прорывая ворот чужих одежд дрожащими пальцами. — Твой король, слышишь, твой король скоро умрет! Или уже умер! Как у тебя, сука, хватает наглости требовать привал?       Сокджин молнией подлетел к королю, оттащив его от подчинённого воина.       — Он ещё жив, успокойтесь, — отрезал шаман, заглядывая в лицо короля в попытке до него достучаться, — если мы изведём лошадей, то мы точно не успеем, они свалятся без сил на полпути. Дайте хотя бы час передышки.       Чимин замер, яростно раздувая ноздри и рыча, но постепенно успокаиваясь от слов шамана. Тот не отпускал и продолжал смотреть в глаза настойчиво. И только когда король медленно выдохнул и кивнул нехотя, он позволил себе от него отойти.       — Вы никого не спасёте, если сейчас доведёте себя. Возьмите себя в руки. Вы должны сохранять ясность ума и не поддаваться панике.       Выдохнув прерывисто, Сокджин смахнул редкие слезинки с ресниц и тряхнул головой.       — Мы все очень боимся за Его Светлость и всех, кто остался с ним. И все хотим попасть в резиденцию как можно скорее. Но, — поджал губы шаман, так бесцеремонно по существующим много веков устоям хватая Владыку за плечо ближе к шее, на которой вздулась синяя вена, — без вас мы это не сделаем. То, что я видел, действительно страшно. Вы нужны нам всем, мой король. И нужны нам собранным. Чтобы победить тварей, посягнувших на наш дом и наших близких.       Кивнув, Чимин свел брови и накрыл подрагивающую ладонь человека своей, сжав. Сокджин действительно удивительный. И так жаль, что только в страшное время он это осознал.       — Спасибо тебе. За все.       — Не стоит. Он и моя семья, — покачал головой Сокджин, слабо улыбнувшись.       На мелькнувшее непонимание в глазах вампира он не отреагировал, отстраняясь и уходя к своей лошади. Владыка умный. Если захочет — поймет. А пока нужно разобраться в том, в чем не смог из-за страха. Нужно вновь вспомнить кровавый кошмар.       Впрочем, за час привала он так ничего путного и не связал. Картинки в голове ужасающе пестрели алым и стальным, разрозненные. Поэтому в путь шаман отправился недовольным и с нарастающим вновь страхом.       — Владыка!       Чимин обернулся на зов подчинённого воина.       — Там чьё-то тело! Судя по доспехам и платку — один из наших гонцов!       Король уже собирался скакать дальше, но, услышав последнюю фразу, резко развернул коня и приблизился к трупу в снегу. Из спины торчали пять стрел, а само тело лежало лицом вниз.       — Обыщите. Если это гонец, он должен был что-то доставлять, — приказал Чимин, чувствуя, как холодеет загривок не то от мороза, не то от плохого предчувствия.       В сжатых намертво пальцах гонца виднелись ошмётки выдранного письма, и в расплывшихся от снега буквах Чимин узнал почерк матери. А глубже в доспехах, у самого сердца под рубахой, было нетронутое письмо самого Юнги. На его собственном шрифте. Руки Чимина дрожали, пока он раскрывал бумагу и вглядывался в выпуклые точки на ней. И когда он дочитал, он отбросил лист, закрыв лицо руками и выдохнув судорожно, не замечая, как Сокджин берет письмо и растерянно смотрит на написанное, не понимая ни буквы.       — Ваше Величество? Что тут написано?       Чимин внезапно судорожно выдохнул, словно сдерживая слёзы.       — Что Юнги в и д е л нападение людей на наши войска. В и д е л, как на нас, ослабленных войной, лавиной летят враги, пользуясь неожиданностью, — Чимин истерически рассмеялся, жмурясь и растирая глаза ладонью, — ты видел нападение на омег, он видел нападение на войска. Черт… Какого черта происходит… Как мне, блять, теперь поступать…       — Владыка… — прошептал ломко Сокджин, скобля пальцами с изломанными ногтями по доспехам поверх сердца. — Я думаю, эти два видения не перечат друг другу, а являются одним целым. На нас устроили охоту. Чертовы сукины сыны решили стравить нас с волками. Мы должны поспешить.       Вскинув взгляд на короля, шаман вздрогнул и невольно оступился от чужих, горящих алым, глаз. Вампир скалил клыки, смотря взглядом монстра. Взглядом убийцы, готового отправить к праотцам всех, кто встанет на его пути.       — Генерал… Мы должны остановить этих тварей. Этот жалкий трусливый пес Мин заплатит за все.       Генерал отдал честь и поманил рукой своих подчиненных, что тут же прислушались к Владыке.       — Отправить гонца к волкам. Нужно сообщить им, кто виновен в войне. Сука… Столько жизней… Из-за жирной твари, по ошибке судьбы умостившей свою задницу на троне.       Выругавшись грязно, Чимин сплюнул на снег и вновь опустился на корточки перед убитым гонцом. Пальцы коснулись распахнутых век, опуская их на заледеневшие белки глаз. А после он собственноручно вытащил из его тела стрелы, поднимаясь и возвращаясь к своей лошади.       Солдаты уже были готовы следовать за своим Владыкой. В глазах каждого полыхало желание отмщения.       Кивнув генералу, Чимин вскинул кулак в воздух и ударил пятками по бокам заржавшего коня, устремляясь черной стрелой сквозь деревья.       Он лично оторвет головы тем, кто стоит за всем этим дерьмом, а после бросит их к ногам своего омеги.

***

      — Быстро в покои! Давай! Ну же! — шипела Бао, спешно подталкивая растерянного Юнги с ребёнком на руках в сторону коридора, ведущего в его покои.       Сзади, за дверьми, бились их солдаты и враги. Звуки битвы стремительно приближались. Омеги гарема следовали за господами, в случае чего собираясь защищать их со спины. В руках каждого было какое-то оружие, даже если им являлся железный подсвечник. Сейчас дорого буквально все, что может хоть как-то спасти жизнь. В руках Бао, Чонгука и Тэхена было по клинку. В руках Юнги — младенец, которого надо защитить даже ценой жизни.       Внезапно сзади распахнулись двери, отделявшие их от кровавой битвы. Омеги обернулись в надежде и тут же завизжали в ужасе. Весь коридор был залит кровью до потолка. На некоторых подсвечниках висели тела солдат. Чьи-то головы были размозжены о ковёр. С дверей ручьями стекало алое. Враги высыпали в общий зал и бросились на омег, что, не растерявшись, бросились на них в ответ.       Бесстрашно налетая животами на длинные копья и вцепляясь в них намертво, лишь бы приблизиться для удара, они до последнего колошматили головы врагов подсвечниками и кубками, пробивая, пока те избивали их, ломали кости и выдавливали глаза. Так и умирали омеги, пронзённые насквозь, повисая переломанными куклами на вражеском оружии, но унося с собой жизни тварей. Умирали героями, до последнего защищавшими своего короля и наследника.       Чонгук с Тэхеном бежали по коридору, не оглядываясь. На руках альфы Юнги прижимал к груди сына. Бао, несколько слуг и пара омег следовали неотступно за ними, пользуясь шансом на побег, данным погибающими наложниками.       Добежав до королевских покоев, они бросились сразу в купальни, распахивая дверцы тумбы, достаточно широкой для прохода. Первым полез Тэхен, чтобы, в случае чего, защитить при выходе. Следом Юнги, за ним — Чонгук.       — Госпожа! — закричал через плечо Юнги, пытаясь почувствовать по запаху, где женщина.       Бао улыбнулась слабо, шепча королю «спасайся», и внезапно закрыла проход плитой в тон стен. Юнги, слыша шум и не ощущая более запаха женщины, закричал, дёрнувшись назад, но Чонгук упрямо толкнул его вперёд, заставляя ползти, спотыкаясь.       — Мой король, вы не можете вернуться! Вспомните о сыне на ваших руках!       Юнги затрясся в истерике, съёжившись на каменном полу, и разрыдался жалко, чувствуя, как Тэхен хватает его за шиворот и тащит дальше, а Чонгук подпихивает его ноги, заставляя передвигаться и видя впереди расширение, по которому уже можно будет быстро бежать.

***

      Бао наскоро вымыла палец от глины, которой затерла швы в плитке, закрывшей проход, и вздохнула. Успела. Открыв соседний шкафчик с ложным проходом, она опустилась на колени и стала ждать.       Топот в коридоре приближался.       Двери распахнулись, и она, умело играя растерянность и ужас, захлопнула дверцы, намертво вцепившись в тумбу руками и ногами, прижавшись к ней грудью.       Глаза женщины закрылись, и злая улыбка появилась на губах.       — Идиоты… — прошептала она едва слышно и тут же распахнула веки, выплюнув на дверцы сгусток крови.       Из груди торчал клинок, прибивая к тумбе.       Женщина не пошевелилась. Лишь крепче стиснула пальцы на ней, намертво обняв ее крепкими ногами.       Ещё один клинок пронзил грудь. За ним ещё один. И ещё. Бывшую королеву безжалостно закалывали, как дичь, пробивая почти насквозь ее тело. Кровь ручьями текла по спине. По полу плыли лужи. Но она не издала ни звука, умирая медленно и мучительно от ударов серебром. Вжимаясь лбом в тумбу, она пыталась сжать ее еще сильнее через боль. Внезапно ее схватили за волосы и несколько раз приложили лицом о мрамор, ломая нос и разбивая лоб.       Она все ещё не расслабляла рук.       Так погибла великая женщина в истории Северного королевства, занимавшаяся все своё правление благотворительностью для омег, нищих и больных. Первая, приказавшая отстроить лечебницы для народа, распорядившаяся о приютах. Невероятная в своих доброте и силе, женщина умерла, намертво вцепившись в единственный шанс на спасение, грудью закрывая заветный лаз ради любимого своего сына. Вцепившись так, что даже после смерти все ее тело закоченело настолько, что пальцы не могли разогнуть несколько вражеских воинов. До последних своих минут проявляя невероятную силу духа.       И жестокие враги не оценили ее подвига.       Когда ее сын прибыл в резиденцию, он нашёл туловище родной матери, изуродованное и отброшенное в угол. С распахнутого, залитого кровью шкафчика свисали отрубленные руки и ноги. Кровь, для него навсегда пахнущая материнским молоком, хлюпала под ногами. Настоящий лаз, ставший спасением для короля и наследника, был нетронут. Обман умной женщины сработал, обернувшись для неё смертью.

***

      Дыша надсадно, кривясь от жуткой, выворачивающей внутренности боли, Юнги перебирал спешно ногами, ведомый Тэхеном за руку. Второй он намертво прижал к груди плачущего сына. С дрожащих, бледных губ едва слышно срывалась колыбельная, которую пела внуку Бао. Слова обрывались всхлипами, песня расчерчивалась хрипами. Но омега упрямо продолжал напевать ее, спотыкаясь через шаг и из последних сил пытаясь уловить хотя бы нотку запаха свекрови.       Но ощущал лишь кровь.       — Впереди свет. Кажется, нам туда! — крикнул позади Чонгук, и Тэхен согласно замычал.       А Юнги сгорбился, понимая, что женщина их не догонит. Тонкий, затравленный вой сорвался с губ, обрывая колыбельную. Только-только затихший сын вновь заревел, ощущая родительскую боль.       Тэхен подхватил их обоих, не позволив юному королю отбить колени. Чонгук прибился с другой стороны, помогая удержать малыша.       — Ваша Светлость! Нужно идти!       — Госпожа… госпожа… Как же…       — Мы должны идти, мой король. Чтобы ее жертва не оказалась напрасной. Она выполнила свой долг. Идемте же!..       Подняв в четыре руки короля, слуги потащили его дальше.       Вскоре впереди действительно стало светлее, а проход расширился, позволив выпрямиться в полный рост и зашагать легче.       Оглядевшись в полутьме, Тэхен повел носом, пытаясь понять, куда им идти дальше. Проход делился на две ветки. И об этом никто их не предупреждал.       — Что такое? — едва выдавил Юнги, баюкая сына.       Альфа рыкнул гортанно и потянул его за собой. Но тут же засипел и подхватил короля на руки, устремляясь назад и в другой проход. Чонгук, отчетливо услышавший тяжелую, спешную поступь в первом, кинулся следом за ними. Дрожащие пальцы до судороги сжимали рукоять клинка.       Ругаясь под нос, он беспрестанно оглядывался, молясь всем богам, которые не слышат его, чтобы их не преследовали.       Но шум стал нарастать.       Заскулив, омега вскинул полный ужаса взгляд на обернувшегося Тэхена, а после вскрикнул, ощущая дикое жжение в бедре. Оступившись на простреленную ногу, Чонгук неловко взмахнул руками, цепляясь за бедро альфы. Тот же, оскалившись, одной рукой вздернул его за шиворот и ускорился, утягивая обоих омег за собой.       — Холод! Там выход! — вскрикнул Юнги, ощущая первый порыв морозного ветра.       Дрожащая ладошка накрыла нижнюю часть личика сына, а сам он зашептал, умоляя его перестать плакать. Потому что их слишком слышно в расходящемся эхом проходе.       Очередная стрела ударила в стену, пущенная наугад.       Но вот Тэхен врезается плечом в дверь, чувствуя за ней преграду. Рыкнув, он опустил короля на ноги, бросая быстрый взгляд на кривящегося Чона, и вновь налетел на дверь, силясь открыть ее. Та скрипела, дергалась, но не поддавалась.       Вражеский топот становился громче. Звон серебра оглушающим для них всех эхом, знаменующим скорую гибель, приближался.       — Давай же! — крикнул Чонгук, с рычанием вырывая из бедра стрелу и зажимая трясущимися пальцами рану, из которой толчками полилась кровь.       — Чонгук! — ахнул Юнги, наконец ощутив металлический запах. — Ты ранен?! О боже мой…       Громкий треск заставил омег вздрогнуть.       Тэхен выдохнул сбито и, морщась от боли в выбитом плече, подался вперед, хватая короля за руку и утягивая на улицу. Чонгук бросился следом.       А по каменному полу и снегу багровыми каплями растекалась кровь.       Чонгук, с диким ужасом понимая, какие очевидные следы оставляет, сквозь рыдания отчаянно пытался одной рукой пережать рану, в другой держа оторванный рукав и пытаясь им хоть немного замести следы на мокром, липком снегу. Тэхен упрямо тащил короля на руках.       Юнги тихонько баюкал сына, заливая его личико слезами.       Плотнее укутав маленькое тельце в пеленки, закрывая красное личико от мороза, омега крепче прижал свёрток к себе, пытаясь обогреть.       Хоть бы он не погиб…       — Главное не сбиться с направления, Тэхен, — прорычал сквозь боль и слёзы Чонгук, ковыляя торопливо за слугой с королем и на ходу перевязывая ногу тем самым лоскутом оторванного рукава.       Альфа кивнул без лишних слов, внимательно оглядываясь и не замедляясь ни на секунду.

***

      — Впереди что-то горит!       Натянув поводья, заставив коня подняться на задние ноги и заржать, Чимин остановил его и привстал на стремени, вглядываясь наливающимся пустотой ужаса взглядом в темный столп дыма, заметный даже в опускающихся сумерках. В груди все болезненно сжало от плохого предчувствия.       — Идем, поспешим! — крикнул он, первым пуская коня дальше.       Солдаты кинулись за ним, напряженные и с оружием наготове.       И по мере приближения к резиденции до носов вампиров стал доноситься дикий смрад. Удушающая смесь гари, крови и смерти.       — Владыка… — глухо окликнул короля Сокджин, нечитаемым взглядом смотря куда-то под брюхо лошади.       Чимин развернул свою к нему и опустил голову, и тут же волосы на загривке будто зашевелились. Он — привыкший за столетия жизни к смертям — ощутил тяжесть подкатившей тошноты, когда разглядел втоптанные в снег останки вампиров. И, судя по цветастым обрывкам одежды, то были трупы нескольких омег. Обезображенные, расчлененные и вдавленные в стылую землю, успевшие до их прихода занестись снегом.       — Всем быть начеку. Видите врага — бить на поражение. Ни одна живая тварь не должна покинуть наше королевство, — зарычал Чимин, обнажая клинок и стегая лошадь по бокам.       Вампиры отозвались стройным «есть» и двинулись к резиденции. С каждым шагом коней страшная вонь заставляла морщиться и прикрывать носы рукавами. Лишь Чимину и Сокджину было плевать на запах — настолько им было дурно от страшного предчувствия.       И оно не обмануло.       В резиденции творился ад. Трупы усыпали пол прямо от входа. Дорогие ковры пропитались кровью, развороченные внутренности присохли к паркету и стенам. Слуги, наложники. Все до единого мертвы. С каждым шагом в сторону общего зала на плечи воинов наваливалось ужасающее осознание.       В освещённом свечами помещении ещё было несколько людей, насиловавших мертвых омег. Долго они не прожили и, возбужденные, даже не особо сопротивлялись. Их головы были отброшены в угол, а Чимин с трясущимися руками осматривал преисподнюю вокруг. Десятки тел омег, нанизанных на оружие, изувеченных, окровавленных. Умерших страшной смертью. Руки каждого — по плечо в крови и мозгах врагов. Каждый унёс с собой как минимум одну жизнь. Некоторые доживали последние минуты, тонко, едва слышно плача и хрипя с клекотом. Из выдавленных глазниц вытекала глазная жидкость пополам с кровью, и короля дико передернуло от страха за супруга. От незнания того, где он.       Он должен его найти.       Хлюпая сапогами по крови, Чимин устремился в сторону королевских покоев, переходя через несколько секунд на бег.       И, ворвавшись в купальню, где и был потайной выход наружу, замер.       Из угла на него смотрели мертвые, мутные глаза матери.       Горло сдавило, и король хрипнул беспомощно, вцепившись деревянными пальцами в косяк двери. Глаза его безумно скользили по представшему перед ним ужасу.       — Как так можно… — прошептал за спиной Сокджин, закрывая рот трясущейся рукой.       Чимин его не слышал. Он смотрел в высыхающие глаза, обводил взглядом тусклое лицо, сквозь сдавленный всхлип зацепился за приподнятые уголки окровавленных губ. С ужасом смотрел на страшные раны, из которых торчали выдавленные пинками внутренности бывшей королевы.       Не заметив родных рук, он медленно перевёл взгляд на тумбу и с глухим воем осел на пол, огромными, полными слез глазами рассматривая их, свисающие с краев. Там же были и ноги, отрубленные, со следами ржавчины, рваными лохмотьями мяса и раздробленными костями. Затупленный, ржавый топор лежал рядом в луже крови. Едва найдя в себе силы подползти к мертвому туловищу, он осторожно, бережно приподнял мать, трясущейся рукой снимая с себя плащ и кутая ее в него, словно ей могло быть холодно.       Горло душил вопль.       Жгло глаза.       Хрипло лопоча что-то невыносимо нежное, король осторожно закрыл веки матери, вытер кровь с ее лица, всхлипнув тонко, когда та не оттерлась, и уложил ее обратно на пол, обещая себе похоронить ее, как полагается, когда все закончится. Дойдя до злосчастной тумбы, он осторожно снял с неё оторванные материнские руки и в последний раз прижался лбом к нежным ладоням, целуя их благодарно и складывая бережно возле тела, после положив туда и ноги. И замер, переживая горе, чтобы после сорваться за своим омегой с обещанием оплакать мать позже.

***

      — Скорее, скорее… Давай же…       Запинаясь на каждом неровном шаге, слуги бежали по влажному снегу, поскальзываясь, но упрямо не сдаваясь. Они не имеют права. Просто не могут сейчас сдаться. В их руках — две жизни, и свои не в счет. Они обязаны защитить короля и наследника, обязаны передать их в руки Владыки в целости и сохранности.       — Там впереди скрытая брешь в стене… Нужно туда, чтобы выбраться, — хрипло выкрикнул Чонгук в спину Тэхена.       Кровь стучала в ушах, оглушая и туманя сознание. И без того бледное лицо могло слиться со снегом, если он упадет в него. Но Чонгук продолжал бежать, кажется, не чувствуя более боли. Нога едва волочилась за ним, начавшая неметь из-за раны, — стрела пробила ногу чуть выше артерии. Рыча, омега обернулся, вглядываясь в темноту меж деревьев. До слуха доносилась ругань преследующих их врагов. Всхлипнув, Чонгук зажмурился на секунду, пошатнувшись и рухнув в снег, но тут же вскочил на ноги и бросился дальше. Он не умрет здесь. Не оставит своего господина.       Альфа впереди вильнул, огибая поваленный ствол дерева, а омега, не успевший среагировать, налетел на него, отбивая колени и падая сверху. Болезненный стон сорвался с губ.       — Тэхен! Там Чонгук! — крикнул Юнги, уловивший голос омеги. — Назад, назад!       Ребенок на его груди заверещал, напуганный отцовским криком, а альфа завыл раздраженно, игнорируя просьбу короля. Но Юнги забился в его руках, требуя вернуться. И Киму ничего другого не оставалось. Люто ненавидя чертового слугу, он на бегу развернулся и кинулся назад.       Чонгук, хныча и поскальзываясь на собственной крови, уперся руками в ствол, перебираясь через него. Вскинув мутный взгляд на приблизившегося Тэхена, он бессловесно пошевелил сухими, серыми губами, а после захрипел, когда тот схватил его за шиворот и дернул на себя.       В место, где он был секунду назад, ударила стрела.       Округлив в ужасе и ярости глаза, Тэхен заметил за деревьями силуэты людей и сплюнул в снег, вновь срываясь с места. Чонгук, едва не рухнув снова, кинулся следом, тихо, болезненно хрипя и буквально волоча за собой отнимающуюся ногу.       — Потерпи немного, кроха, скоро мы будем в безопасности… — прошептал Юнги сыну, баюкая его и успокаивая.       Но ребёнок надрывался плачем, начав замерзать, и Юнги спешно затолкал свёрток в вырез своей рубахи, поближе к тёплой груди.       — Надо где-то скрыться, — крикнул он Тэхену сквозь шум топота и ветра.       Тот рыкнул глухо, и Чонгук хрипло отозвался, что их видят, что скрыться не получится.       Юнги отчаянно взвыл и вконец разрыдался, чувствуя тошноту от тряски и запаха чонгуковой крови, которую тот терял стремительно. Тэхену было плевать на слугу и он лишь небрежно тащил его, запинающегося и падающего, за шиворот по земле.       Преследователи не отставали. Стрелы вонзались в землю все ближе к ним.       Спасение было до страшного далеко.       Сил было ужасающе мало.       И когда вражеская стрела пролетела мимо тэхеновой щеки, он зарычал и отпихнул упавшего в очередной раз Чонгука, вскрикнувшего болезненно и растерянно. Бросив на него нечитаемый взгляд, альфа развернулся и сорвался с места в разы быстрей прежнего, оставляя за спиной отчаянно поползшего следом омегу.       А Чонгук кричал, молил подождать его, помочь. Захлебывался раздирающей нутро и голову болью, жалкими, уродливыми рыданиями и продолжал ползти. Ломая ногти о камни и лед, падая лицом в снег, разбивая губы и нос. Сплевывал кровь из прокушенного языка и скулил. Стрелы, будто над ним насмехались, попадали в землю рядом. С ним играли. Его испытывали. Загоняли, как жертву.       Спина Тэхена отдалялась. Рыдания Юнги становились смазанными, едва различимыми. Вновь рухнув лицом вперед, Чонгук поднял мутный, полный отчаяния взгляд, в последний раз с мольбой и надеждой смотря перед собой. Но альфа не обернулся, проскакивая в брешь забора и исчезая из вида. И вместе с ним исчез из глаз омеги огонек жизни.       Разрыдавшись, он ударился лбом о наледь и заскреб окровавленными пальцами по земле, а после вскрикнул, подавившись хрипом и сгустком крови. Наконечник стрелы царапнул о камень под грудью.       — Твари… — прошипел Чон, пытаясь встать на руки.       Боль пронзила под лопаткой, заставив рухнуть вновь.       С клекотом выдохнув, омега, однако, упрямо поднялся, слепо рыская ладонью по снегу в поисках своего клинка. Пальцы наткнулись на холод стали. Сжав рукоять, Чонгук обернулся, садясь на колени. Оскалил клыки, распахнув дикие глаза, и дернулся навстречу человеку. И грудь его с тошнотворным хлюпом напоролась на острие копья. Стон вырвался из распахнутого рта.       — За что?..       В ответ лишь смех монстров.       Вцепившись трясущейся рукой в древко копья, Чонгук подался с рычанием вперед, пробивая и спину, взмахнул рукой из последних сил в попытке достать мразь. Но человек лишь ухмыльнулся и провернул копье, заставив вновь выплюнуть кровь и ошметки развороченных легких. А после стрела со свистом всадилась в глаз, снося с места омегу и опрокидывая на спину. Корчась в агонии, он все сучил руками и ногами, пытался вскидывать клинок и дергал древко копья. Дышал раскуроченными серебром легкими, задыхаясь от стремительно приближающейся смерти, рыдал кровавыми слезами, чувствуя, как вытекает вместе с ними глаз.       А твари лишь смотрели на его мучения. Шутливо стреляли изредка, пробивая уцелевшие местечки в его теле, и делали ставки, сколько еще вампир продержится.       И, им на радость, Чонгук не умирал быстро. Мучился, захлебываясь кровью и травясь ядовитым, окроплённым святой водой серебром. И смотрел залитым кровью, уцелевшим глазом в темное небо. Смотрел и вновь убеждался, что в этой истории он — лишний. Что плакать по нему никто не станет. И что никому не будет дела, что подох он от рук тварей как последний скот, изничтоженный, разодранный, кровавыми кусками мяса раскиданный по заснеженной поляне и специально втоптанный в родную землю копытами вражеских коней так, что узнать его едва ли возможно.