Infliction

***

      Чимин ищейкой рыскал меж деревьев, по памяти ища выход из подземного тоннеля. Но, как назло, зимой местность отличалась, и он едва ли узнавал лес. Судорожно принюхиваясь, он надеялся хотя бы учуять запах мужа, но тщетно. Снег и мороз съедали ароматы.       — Владыка! Нашли!       Альфа тут же развернулся и погнал коня к замершим в отдалении воинам. Те расступились, указывая ему на небольшой холмик с дверным проемом. Само полотно лежало, выбитое и сломанное, в стороне. Перед ним все было вытоптано десятками сапог.       Дурное предчувствие сжимало глотку.       Вампиры направились по следам.       Вскоре с боков в неровную вытоптанную тропу влились следы лошадей. Чимин задрожал, представляя, сколько врагов преследует его Юнги с их сыном. В отряд охраны, сопровождающий омегу, он не верил. Тел в резиденции осталось слишком много. Надежду давало лишь то, что омега явно не один, иначе бы он далеко не ушёл. Как минимум Чимин еле-еле ощущал запахи близких слуг супруга.       Вскоре на снегу показались первые следы крови, успевшей замёрзнуть. В двухстах шагах они нашли серебряный наконечник, на котором пузырились красные потеки.       Чимин позволил себе выдохнуть.       Однако увиденное дальше заставило его содрогнуться в рвотных позывах.       Снег более не мог перебить запах смерти.       Альфа замер в шоке на крохотной полянке. От открывшейся картины выворачивало даже крепкого и закаленного боями вампира.       Соскочив с коня, Чимин, стараясь не смотреть на красную, пульсирующую трубку под ногами, приблизился к… к месиву. Иначе нельзя было назвать то, что осталось от слуги. Он даже его сразу узнать не смог. Пальцы дрожали.       Полный непередаваемых боли и страданий глаз, страшно налитый кровью, смотрел на него с дикой виной.       Пальцы Чонгука все ещё двигались.       Чимин закрыл рот ладонью, осматривая уцелевшую половину чужого лица, осколки челюсти вокруг и торчащий из раны позвоночник.       — Он ещё жив?.. — прошептал кто-то за спиной.       Чонгук медленно моргнул, глядя на короля тускнеющим взглядом.       Чимин опустился на колени, осторожно взяв омегу за руку.       — Спасибо, что позаботился о нем. Ты был хорошим. Мы обязательно помолимся за тебя.       Глаз слуги наполнился слезами благодарности. И закрылся в ожидании.       — Покойся с миром. Мир будет помнить твою храбрость.       Лезвие кинжала решительно вошло в вампирское сердце, обрывая жизнь.       И поляну накрыла оглушающая тишина. Невольно все замерли, выражая почтение погибшему слуге. Но вместе с тлеющим восхищением отваге, которую тот проявил, сражаясь до последнего, — валяющийся клинок рядом с искореженным телом был тому явным свидетелем — вампиры содрогались от ужаса, ведь если слуга погиб так страшно, то что с юным королем и наследником?       — Идем дальше. Они близко, — хрипло выдохнул Чимин, поднимаясь и возвращаясь к коню.       Сокджин — жутко бледный — едва сидел на своей лошади и смотрел таким убитым взглядом, что король, взглянув на него, ощутил новый приступ тошноты. Но сейчас не время быть слабым. Поджав губы, он вскочил в седло и приблизился к шаману, касаясь его ладони мельком и кивая. Они обязательно спасут Юнги.

***

      — Тэхен… Тэхен, где Чонгук? Чонгук!       Альфа зарычал, встряхнув его, и король сжался, прижимая сына ближе к груди. Малыш — жутко холодный и лишь тихо хнычущий — зажевал голыми деснами его ключицу, скуля и кряхтя. Всхлипнув, омега слабо дернулся в руках слуги, но Тэхену было плевать.       Игнорируя его, он продолжал бежать, дыша надсадно и хрипя.       Топот копыт и крик людей за спиной не становились тише. Но и не нарастали, словно их не пытались поймать.       Словно загоняли, как на охоте дичь. Играли с ними, ведя прямиком в центр смертоносного капкана.       — Нужно где-то спрятаться, мой малыш замерзает… — всхлипнул Юнги, отчаянно ненавидя себя.       Господи, хоть бы крошка выжил…       Юнги вновь разрыдался, прижимая сына крепче к груди, бережно растирая его в попытке обогреть. Тот вновь захныкал и расплакался, скорее всего испытывая боль от трения по нежной замёрзшей коже. Ах, если бы Юнги мог видеть… Он бы мог спасти сына, хотя бы попытаться. Но с его глазами он быстрее погубит обоих, запнувшись о первый же камень. Все, что он мог — довериться Тэхену и Чонгуку. Чонгук… Омега молился, чтобы тот вскоре их нагнал.       Внезапно пролетевшая мимо стрела царапнула оголенную лодыжку. Ногу обожгло огнём, и Юнги вскрикнул, сжавшись и крепче обняв сына.       Тэхен зарычал невнятно, ругаясь, и мельком глянул за плечо.       И внезапно впился клыками в шею омеги.       Ровно два глотка — и он ускоряется, наконец начиная отрываться от врагов и улыбаясь с облегчением. Кажется, у них есть шанс. Они спасутся. Обязательно спасутся. Юнги заулыбался сквозь слёзы и рассмеялся, подставляя слуге вновь свою шею.       Но обрадовался он слишком, слишком рано.       Оттого страшная реальность оказалась еще более жестокой.       Юнги вскрикнул, отплёвываясь от снега и шаря руками по земле в поисках выпавшего свертка. Тэхен с торчащими из обеих ног стрелами подполз к нему, небрежно всучивая надрывающегося младенца ему в руки. Юнги растерянно потянулся к нему, но альфа оттолкнул грубо, валя в снег и выписывая на омежьей груди страшное «беги».       Король затрясся в ужасе.       — Я не смогу, — заскулил он хрипло, рыдающе, — я не смогу, Тэхен, я убью нас! Прошу тебя!       Захлёбываясь слезами и соплями, рыдая страшно и уродливо, омега пополз к слуге, вцепляясь в его колени. Но Тэхен безжалостно оттолкнул его вновь, всучивая длинную, кривую ветвь в руки и толкая в нужном направлении. Юнги заревел в голос, отчаянно сопротивляясь и вдавливая пятки в снег. Но альфа был сильнее.       В очередной раз влетев лицом в снег и ударив сына о землю, омега вздрогнул от воя младенца и судорожно прижал его к себе, спешно пошагав в указанном направлении, размахивая веткой и пытаясь обходить деревья, кусты и камни.       Проводив его бешеным взглядом, Тэхен уперся ладонями в снег и развернулся, с рычанием выдергивая стрелы из ног. Услышав крики, он вскинул голову, ненавидяще смотря на приближающихся стремительно людей. На своих некогда сородичей, что теперь видят в нем животное, которое можно убить, играючи и не жалея. Кровь запузырилась на растянутых в оскале губах. Он не позволит этим тварям добраться до Юнги. Перебьет всех до единого.       Поднявшись с трудом на слабые от ран ноги, альфа встряхнулся всем телом и подхватил клинок с земли. Угрожающее рычание вибрацией прошило глотку, и он сгорбился, готовясь к атаке.       Стрела, пущенная метко, врезалась в плечо, заставив на секунду пошатнуться. Но Тэхен, зверея с каждой секундой все больше, рывком выдернул ее, надламывая древко и не обращая внимания на расползающееся кровавое пятно.       Холодящий душу клёкот сорвался с губ, и вампир кинулся навстречу людям. Две встречные головы полетели с хлюпом в снег. Гаркнув лающе, Тэхен отшатнулся от копья и тут же сделал ответный выпад, убивая еще одного. И люди, напрягшись, осознавая угрозу, собрались и стали наступать, беря бешеного вампира в кольцо.       Стрелы и копья врезались в израненное, трясущееся в горячке тело. Но Тэхену было плевать. На подкорке мозга горел образ улыбающегося Юнги. В ушах вместо ругани вражеских солдат звучал королевский смех. И тело будто ощущало тепло и мягкость чужих объятий. Альфа не позволит себе забыть это все.       Развернувшись резко, волчком вокруг себя, он тяжелым взмахом снес еще пару голов, однако тут же рухнул на спину, когда прямо в грудь, пробивая залитый кровью доспех, воткнулось копье. Вскинув невменяемый взгляд, Тэхен распахнул рот, скаля клыки, и поймал ответный взгляд молодого солдата, сквозящий ужасом. И это коротнуло вампира. Захрипев в подобии смеха, он вцепился рукой в древко копья и переломил его, словно прутик, за свободный конец резко притягивая к себе человека и вгрызаясь в его лицо.       Солдат душераздирающе закричал, пытаясь вырваться, но вампир, лишившись крупиц самоконтроля, вырвал его кадык зубами и отбросил обмякшую тушку прочь. Люди отшатнулись, вздрагивая. А Тэхен, глотнувший крови и обретший необходимую сейчас силу, бросился на следующего человека, валя его на снег и разрывая глотку клыками.       Однако сколько бы крови не лилось в его горло, серебро выжигало тело изнутри. Раны пузырились и кипели. А враги продолжали безжалостно пускать в него все новые и новые стрелы.       Силы стремительно покидали молодого вампира. Конвульсивно сокращающееся от боли и агонии горло не могло глотать кровь. Тэхен раскидывал людей слабеющими руками, изо всех сил ломал головы и позвоночники, предчувствуя свой конец и намереваясь забрать с собой в ад всех вокруг. Лишь бы обезопасить Юнги. Лишь бы спасти его.       Боги, как сейчас Тэхен проклинал Владыку. Пока его семья медленно умирает, он смеет где-то шататься, плюя на происходящее в резиденции. Тварь.       Внезапно альфа замирает, опуская взгляд и видя, как из его собственного горла на землю льётся кровь. Под подбородком торчит наконечник стрелы.       Словно сквозь воду он слышит свист стрелы и чувствует ее чуть ниже прошлой. Следом ещё свист. И ещё. Тэхен с булькающим рычанием падает на колено и пытается подняться, однако пробившее грудь копье тут же пригвоздило его к земле, заставляя рухнуть уже на оба колена. Он захрипел, засучил окровавленными руками по древку, дернул онемевшими ногами. И, в последний раз подняв голову, увидел тускнеющим взглядом выпущенные в него десятки стрел, вонзившиеся спустя мгновение в его тело, заставляя выдохнуть судорожно и замереть. Теперь уже навсегда.

***

      Судорожные выдохи белыми облачками вырывались сквозь сухие, обветренные губы. Дыхания категорически не хватало. Ноги подгибались от каждого неуверенного шага. Но он упорно продолжал идти. Ветка, всученная ему Тэхеном, успела сломаться, отчего омега рухнул в снег и проехался подбородком по корке твердого льда, стесав нежную кожу. Ребенок в куле меха на груди хныкал, не имея сил кричать в полный голос от холода и голода. И это подстегивало молодого папу не сдаваться.       Перебирая рукой в воздухе, ища опору и хоть какой-то ориентир, он шел и шел. Стремился сбежать как можно дальше от страшных звуков битвы где-то за спиной. И в какой-то момент те стали затихать.       Юнги вслушивался в каждый шорох и шелест веток. Пытался уловить малейший вздох. Ждал, что Тэхен нагонит его. Поможет. Уведет отсюда подальше. Но ничего. Было тихо. Было холодно. И до безумия страшно.       — Почти… Потерпи, мой хороший. Папа тебя спасет… Спасет… — хрипел едва слышно Юнги, всхлипывая.       Прижимал к себе сына в попытке согреть. Но не выходило, потому что оледенел сам, трясясь и не замечая своего состояния в диком страхе за жизнь сына. Вдруг закашлявшись, Юнги согнулся и тут же рухнул набок, когда стопа подвернулась на наледи. Подмяв сына под другую подмышку, уберегая от удара, он заскулил и сжался, тонко воя на одной ноте.       Однако крики за деревьями позади заставили захлебнуться скулежом и подорваться с земли.       — Ш-ш-ш… — заурчал омега, пытаясь заставить маленького альфу замолчать, и кинулся вперед.       Ноги, слабые и набитые, едва двигались. Но плевать. Прокусив губу, лишь бы хоть немного взбодрить себя, Юнги сорвался и побежал. Натыкаясь на деревья и кусты, поскальзываясь и падая, он вновь поднимался и бежал. Бежал, бежал, бежал…       Стрела со свистом долбанула в считанных сантиметрах от места, где он был секунду назад.       Вскрикнув в ужасе, Юнги шарахнулся в сторону, врезаясь в толстый ствол. Тонкие туфли, в которых так удобно было ходить по плотным коврам резиденции, слетели и остались далеко позади, и теперь нежные стопы горели огнем, раздираемые ветками, камнями и льдом. Красные следы пестрели на снегу вперемешку с промятыми пятнами от его тела при падениях.       Все стихло.       Внутри все замерло, натянувшись дрожащей, вот-вот готовой порваться струной. Втянув ртом стылый воздух, Юнги нырнул вниз, чувствуя обжигающую боль в рассеченной стрелой лопатке. Колени до крови врезались в камень.       Откатившись в сторону, омега подорвался с места и оскалился бешено, ненавидяще «смотря» слепыми окровавленными и разодранными слезами и ветром провалами глаз прямо на приближающегося к нему врага.       — Сдохни, выродок! — заорал тот, кидаясь на короля.       А омега, согнувшись и выкинув руку с кулем в сторону, рухнул от удара на землю, жадно ловя ртом воздух от боли, волнами растекшейся по всему телу. Солдат вцепился трясущейся рукой в его шею, крича проклятия. И Юнги, слыша лишь плач своего сына, валявшегося в снегу совсем рядом, обнажил измазанные в собственной крови зубы и вгрызся в ухо солдата, отрывая его и захлебываясь тут же кровью. И руки, будто и не его собственные, вцепились в стрелы, выпавшие из чужого колчана, и вогнали их до хруста сломанного древка в шею врага, а после омега, с хрипом принимая на себя тяжесть замертво свалившегося человека, обмяк, проваливаясь в беспамятство с родным именем на губах.       Остатки вражеских воинов вскинули луки. Заскрипела надрывно тетива, звеня в морозе. Командир отряда вскинул ладонь, готовясь дать приказ стрелять, и замер, с прищуром вглядываясь в тоненький силуэт юного короля. Не движется. Ухмыльнувшись, человек поднял ладонь выше и вздрогнул от внезапного свиста, сделанного до его команды. Секунда на осознание — и он визжит от боли, выпученными глазами глядя на собственную руку, пробитую насквозь чужой стрелой. Люди заметались, судорожно ища того, кто осмелился выпустить стрелу. Поднялся шум. Люди сбились в кучку, вскинув щиты и пытаясь судорожно понять, с какой стороны защищаться. Очередная стрела пришла с их спин, пробив голову молодого солдата. И ещё одна сбоку. И ещё.       Со всех сторон их медленно окружали вампиры, беря нападавших в круг, держа на прицеле каждого. Люди судорожно оглядывались, позабыв застывшего на снегу Юнги — сейчас их волновало лишь спасение собственных шкур.       Однако с этой крохотной полянки живым сегодня уйдёт только один человек.       Остальные будут кормить червей.       На доли секунд полянку накрыла оглушительная, звенящая тишина. Каждый замер, напрягаясь, готовясь к битве. А после — резкий свист стрел и грохот стали. На снег полилась ручьями кровь. От диких криков разлетелись птицы.       Вампиры, взбешённые, побросали оружие, кидаясь в бой с пустыми руками, сражаясь на голых инстинктах, как в древние времена. Одни потеряли сестёр и братьев в резиденции, другие — пару, третьи мстили за невинных, страдая всем сердцем по сородичам. Каждый скалился страшно, больно и, не жалея, отрывал человеческие головы. Серебряные стрелы и клинки промахивались, падали жалко в снег и втаптывались грубыми ботинками воинов, что холодными руками, залитыми кровью по плечи, раздирали врагов на ошмётки, разнося их по всей поляне.       Юнги медленно приоткрыл глаза, слыша творящийся вокруг ад. Шаря обмерзшими руками по снегу, он искал сына, едва слышно зовя его.       Нужно спасти.       Ладонь внезапно натыкается на что-то твёрдое. Юнги ощупывает это и вздрагивает, слыша над головой ржание.       И тут его сгребают в объятия.       Омега делает судорожный вдох и обмякает со слабой улыбкой, чувствуя, как сильные руки осторожно подхватывают его, на ходу кутая в меховую накидку.       В руки ему что-то вложили, и Юнги, услышав слабое дыхание и хныканье, крепче прижал к себе сына и прижался к родной груди сам, позволяя себе отдохнуть.       Где-то вокруг все ещё визжали умирающие, с тошнотворными хлюпаньями отрывались конечности и гремела сталь, но омегу уже ничего не пугало. Он в безопасности. Он знает это.       К нему, наконец, вернулись.       Чувствуя, как его нежат любимые руки, омега осторожно отогнул негнущимися, обмороженными пальцами краешек свертка, шепча тихое «смотри» и получая в ответ нежный шёпот и мягкий поцелуй в лоб.       Кажется, отец рад сыну.       От этого омегу затопило облегчением, и он заплакал счастливо, жмурясь и подставляя их с сыном лица под поцелуи Владыки.       Он так по ним истосковался…       Битва стихала. Умирали последние человеческие ублюдки. Их кровь остывала на снегу. Вампиры рыдали, раздирая их и пытаясь в крови топить свою боль. И все равно цеплялись за выживших друзей, пытались найти утешение.       И каждый, наконец, ощущал, что окончание войны близко.       Скоро все закончится.       Или же уже закончилось.       Сидя в объятиях своего супруга и прижимая к груди притихшего сына, кормя его остатками молока, Юнги слушал цокот копыт и думал о том, что теперь будет. Будет ли новый виток войны? Или же с раскрытием коварного плана все действительно закончилось? Закончились война, потери, травмы, смерти? Смерти…       Тихим шепотом Юнги попросил направиться его следами туда, где остались Тэхен с Чонгуком. Ему не ответили, но курс сменили.       И по молчанию Юнги уже понимает, какая правда его ждёт.

***

      Опускаясь коленями на снег, он на ощупь находит замершего в такой же позе Тэхена и поджимает губы. Пальцы его скользят по родному лицу, оглаживают скулы и губы, закрывают веки и стирают замёрзшие слёзы. Омега тянется руками дальше, вздрагивая от прикосновений серебра к груди. Руки ныряют меж десятков стрел, обнимая тело верного друга. Он тихо оплакивает смерть того, кто первым в его жизни повернулся к нему лицом и протянул руку, кто был столько лет единственным другом, братом, и кого он потерял во второй раз. Кто погиб ради его спасения, сполна доказав свою любовь, пусть страшную и неправильную.       — Он бился до последнего, — тихо кинул Чимин, опустившись позади наконец увиденного и так сильно любимого супруга, с болью, помешанной на облегчение, смотря на его дрожащую, сутулую спину.       Теплая меховая мантия с вампирского плеча скрывала растекшееся пятно крови на светлой блузе. Израненные стопы были замотаны в попытке хоть немного унять боль и согреть. А трясущиеся руки до безумия осторожно прижимали к хрупкой фигурке изломанное мертвое тело.       Юнги плакал. Тихо, горько. Плакал, зная заранее, что друга живым более не застанет. Вместе с тем, как самолично убил врага, он понял, что, будь Тэхен жив, ему бы не пришлось марать руки в крови. А потому скорбел сейчас молча, медленно осыпаясь пеплом в раскуроченное кровавое нечто, что, не далее, чем несколько дней назад, было полно тихого счастья. Скорбел, изнывая в собственной боли. Орошал и без того изувеченное и залитое алым лицо кровавыми слезами.       А Чимин не мешал. Не пытался оттянуть его от трупа слуги, позволяя проститься. Лишь кутал уснувшего сына в несколько слоев ткани и меха и смотрел на омегу полным печали взглядом.       И винил.       Винил себя. За то, что пришел слишком поздно. За то, что позволил всему этому Аду опуститься на земли его королевства. За то, что не смог уберечь родных и любимых — и своих, и супружеских. Что крови народа позволил омыть отеческие земли, на долгие месяцы опустив на королевство тяжелую завесу скорби.       Но сейчас он должен быть сильным. Война еще не закончилась. Враги не отомщены, а зачинщики и крысы — еще дышат.       Оскал исказил бледное лицо. И тут же на щеки легли холодные, испачканные в крови ладошки.       — Чонгук… Где он? Ты знаешь?       Нахмурившись так, словно его самого пронзили копьем, Чимин уперся переносицей в макушку сжавшегося омеги и задышал тяжелее. Хриплое, полумертвое «знаю», и он встает, поднимая со снега и Юнги. Тот даже не поморщился, не ощущая уже ни холода, ни усталости, ни боли.       Он обязан сам узнать, как пали любимые.       Глухой цокот копыт сопровождал их недолгий путь до залитой кровью и усыпанной ошмётками и кусками тела поляны. Расстояние, которое казалось непомерно огромным для бегущих в ужасе Юнги и слуг, на деле оказалось ничтожным. Едва ли миля наберется. Потому вскоре юный король вновь оказался коленями в снегу.       Вот только обнять ему было некого. То, что осталось от верного слуги, страшно было даже трогать.       Ощущая стылый, затхлый и почти развеянный ветром и морозом запах крови, Юнги замер истуканом, вслушиваясь в оглушительную тишину. Вслушивался в надежде уловить чужой вздох. Но тщетно. Добрый, ласковый и такой несчастный омега более не издаст ни звука. Погибший героем, до последней секунды борющийся ради жизни своего господина и любимого, которому сердце его не было нужно, он лежал запорошенным снегом куском мяса. Перемолотым тварями фаршем.       И когда нежные омежьи руки, обожженные холодным ветром, коснулись стылого месива, Юнги прорвало.       Накопленный ужас. Невыпущенная боль от гибели Тэхена. Страх за собственную жизнь и жизнь сына. Все тугим, уродливым ором выходило наружу. Рухнув подле Чонгука, Юнги скреб пальцами по застывшей крови, находя изуродованную грудь и приваливаясь к ней своей. Выл страшно, мучительно больно. Жался лицом к пробитой шее омеги. Тыкался носом во впалые щеки. И кричал. Громко, надрывно. Кричал так, как не кричат живые.       Кричал и умирал сам рядом с добрым омегой. Не слугой, но верным и любимым другом. Самым теплым из всех, несмотря на холод вампирского тела.       Видит бог, он никому не желает такой боли. Даже заклятому врагу. Касаться холодных, влажных ошмётков тела, которое буквально полчаса назад было рядом с тобой, живое — страшно. Страшно и больно.       Нога запуталась в вываленном и раскинутом вокруг кишечнике, руки по локоть вымазаны во внутренностях. Юнги выл, орал, рыдал и визжал, прижимая трясущимися руками к груди половину чонгуковой головы, свернувшись вокруг неё в трясущийся комочек и ощущая под запястьями волочащийся за черепом позвоночник с остатками переломанных рёбер.       Как жестоко. Как больно.       Никогда ещё война не приносила счастья сражающимся. Пока жирные ублюдки отсиживаются в своих замках и с насмешкой раздают приказы, гибнут простые люди. Те, кому не была нужна война. Кто не должен был умирать. Альфы, у которых за спинами супруги и дети. Омеги, которые не были способны себя защитить, из-за чего на них выместили злость. Жестокость ради жестокости. Бедный Чонгук умер страшной, жестокой смертью не просто потому, что его хотели убить, но из-за желания людей показаться сильными. Из-за их страха перед более сильными вампирами.       И боже, как же это…       Слов не осталось. Страшно, больно, жестоко — все это можно повторять сколь угодно много. Ни одно из этих слов не передаст и десятой части того, что сейчас происходит с Юнги, не передаст его агонии от потери и несправедливости. Просто невозможно такие чувства сухими фразами выразить. О таком не пишут, не рассказывают. Такое возможно только пережить. Никто никогда до конца не поймёт боли страдающего, кроме самого страдающего. Так какой смысл тогда всего? Ради чего умирают живые, если даже подробный рассказ об их смерти не вызовет тех слез, что сейчас льются из Юнги, сгорающего заживо от потерь и вины?       Может быть, когда-то люди и сумеют подобрать те слова, которые действительно вопьются когтями в души и расскажут о самом страшном. Но… Дай бог не дожить до того момента. Лучше не знать счастливым, к а к могут страдать люди.

***

      Продираясь сквозь кусты и сжимая в ладони клинок, вампир припадал к земле, судорожно оглядываясь. Каждый шаг давался тяжело из-за постоянного чувства преследования.       План провалился.       Чертов Владыка узнал. Шаман этот, выродок ублюдский, увидел все их планы, раскрыв карты. А после и чертов омега начал надрывать глотку в вое. Мерзкие бляди. Как же он их всех ненавидит.       Ну ничего. Адское колесо уже запущено. Механизм не остановить так легко. Пусть Владыка в курсе, но он не успеет. Приедет лишь к куче трупов. Будет рыдать у тела своего человеческого выблядка, проклиная себя. А уж они с министром позаботятся о том, чтобы после убрать и его с этой доски с покореженными шахматными фигурами.       Бао мертва. Он самолично лишил ее последнего вдоха перед тем, как покинуть резиденцию. С упоением слизывал кровь с лезвия своего клинка, ловя каждый трепет темных королевских ресниц. Сука пыталась отбиваться. Когда узнала его, пыталась сказать что-то. Но не вышло. Он вырвал ее язык, после затолкав ей же его в глотку.       Она столько десятков лет помыкала им, забыв совершенно, кем он является. Прикрылась любимым сыночком и избавилась от супруга, возомнив себя пупом этого мира. Лицемерная тварь. Как смела она считать его лишь слугой?! Как смела превозносить себя над ним?! Поделом, змеюка, сдохни в муках. Жаль, что она не увидит, как ее дражайший сын будет уродливо оплакивать ее смерть. Не увидит, как разорвут Юнги и его сына.       Он бы сам на это посмотрел с превеликим удовольствием.       Но сдыхать здесь с остальными не собирается. Потому и бежит сейчас прочь.       Он умнее. Умнее их всех. Лучше он схоронится и выждет подходящий момент, а после лично пробьет грудь Владыки, ухмыльнувшись с презрением ему в лицо.       Но вот до ушей доносится цокот копыт. Нахмурившись, Хосок повернул голову вбок, распахивая глаза. Бойня. Нет. Уничтожение. Владыка собственной персоной разрывает вместе со своими воинами людей. Жалкие крохи от былого войска, которое он сюда впустил.       Выругавшись, вампир пригнулся и развернулся, ускоряясь и убегая дальше за деревья. До носа донесся слабый запах омеги и младенца. Внутри все свело от невыносимого желания напасть и прикончить человека. Но своя жизнь дороже.       Ринувшись сквозь кусты, Хосок перемахнул через забор и бросился дальше. Дальше и дальше. Прочь с территории резиденции, прочь с земель королевства. Министр должен ждать его в стане врага. Вместе они доработают план и изничтожат Владыку, забрав власть себе.       Наивный.       Доработают план, убьют короля. Насколько же затуманило желание власти разум, что Хосок попросту не осознавал, что в руках министра был лишь пешкой?       Никогда бы у него не было власти. То битва более крупных фигур, и кто-то вроде него бы не победил никогда. Министр бы избавился от него, да и дело с концом.       Впрочем, Хосок спешит к нему и не догадывается об этом. Как не догадывается и о том, что министр уже несколько дней как казнен за предательство родины.       Как глупо идти против Чимина.       Как глупо забывать о том, какой он на самом деле. Все настолько привыкли к его ласке и любви по отношению к юному супругу, что совсем позабыли его жестокие наказания и заслуженные казни. Забыли, каким мучениям он подвергает преступников и как груб был с собственными наложниками, в страсти ломая им кости.       Их Владыка — не просто вампир с короной. Это Король. Это Альфа. Самый беспощадный и жестокий.       И Хосок посмел забыть об этом.       Стрела вонзилась в ногу, и церемониймейстер вздрогнул, стиснув зубы и похромав быстрее. Однако больше нападений не было.       Стоило бы задуматься, да только глупый Хосок возрадовался своему спасению.       А, между тем, его кровь приманила волков, на чью территорию он опрометчиво зашёл.       Рычание сотрясло лес, и мужчина замер, напрягшись. Меж деревьев мелькали хищные силуэты. Светились в рассветных сумерках страшные, налитые кровью глаза. Чудился оскал клыков. Хосок затрясся и вскинул клинок, бездумно полоснув им по воздуху. Хищники сужали круг и щерились на добычу, предчувствуя пир. Он вновь взмахнул клинком и тяжело рухнул на простреленную ногу, с ужасом замечая пузырящуюся рану. Кто-то из людей выстрелил в него?.. Или же… Кто-то из вампиров знал о его предательстве?       Виски промокли от ледяного пота. Мужчина дышал хрипло и махал клинком на приближающихся медленно волков.       От их рычания дрожала земля.       Сперва желтые клыки сомкнулись на руке с клинком, под дикий вопль раздирая ее в клочья. Свободной рукой Хосок колотил волчью морду, но хищник лишь отфыркивался и усердно разгрызал кость, дробя ее в щепки мощными челюстями.       От крика голос мужчины охрип до неузнаваемости, и ничего музыкального в нем не осталось.       Волки один за другим бросились на него, вцепляясь клыками всюду, куда могли дотянуться. Конечности отрывались от дёргающегося туловища с тошнотворным хрустом, рёбра ломались под натиском мощных лап, лицо уродовали когти и клыки.       А он все не умирал. Мучился, истекал кровью, заходился в агонии. Но не умирал.       Хотя и был готов молиться о смерти.       И даже когда волки, насытившись, ушли, оставив живой с к е л е т, он ещё был жив. Мозг работал. Доживал последние минуты, готовясь вот-вот остановить свою работу. И только тогда над ним навис чей-то силуэт. Отстранённо до Хосока дошло, что он этого вампира не знает. Зато тот, судя по серебряной стреле, в курсе всего, что церемониймейстер сделал. И эта стрела великодушно оборвала его мучения, вонзившись в живой мозг через глазницу.       Первый луч солнца осветил верхушки вековых сосен, окрасив их в алый. Неизвестный воин поднял голову, вдыхая свежий утренний воздух полной грудью. В миле от этого места Юнги затихал на останках своего доброго друга, обессиленный. Чимин с болью смотрел на горе супруга, нежа в отцовских объятиях сына. Пение птиц мешалось с негромкими молитвами Сокджина, просящего у духов покой для погибших. Кто-то этим утром проснётся в тепле и уюте. Кто-то — наконец вернётся домой и попадёт в объятия. Кто-то будет провожать погибших навстречу рассвету. Кто-то не выдержит горя и отправится следом.       И лишь одно известно точно.        За преступлением следует наказание. Так было испокон веков, так будет всегда. Предательство и беззаконие карается.       И каждому воздастся по заслугам.