Академический вокал

Слэш
NC-17
Завершён
277
автор
Размер:
15 страниц, 3 части
Описание:
- Ты закрыл дверь? - бормочет Ренджун, и губы его красные, искусанные и блестящие от слюны.
Джемин поднимает голову, и глядит. Долго, внимательно и сладко - но не на дверь, иначе он обязательно заметил бы то, что в узкой её щели свет из коридора загораживает кто-то - кто-то бесстыдный и наблюдающий, кто-то давно и безнадежно, болезненно влюбленный, кто-то, кто Донхёк.
Посвящение:
Всем, кто желал мне вдохновения~
Ну вот, оно пришло s(・`ヘ´・;)ゞ
Примечания автора:
У Донхёка в жизни есть две страсти: пение и Хуан Ренджун.

Ещё драматичных ренхёков:
Пушистый газовый свет: https://ficbook.net/readfic/9633140
Casa dell'amore: https://ficbook.net/readfic/11164407

Норенмины с неожиданным сюжетным поворотом: https://ficbook.net/readfic/9709965

Публичная бета к вашим услугам.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
277 Нравится 103 Отзывы 47 В сборник Скачать

Часть 3

Настройки текста
      — О, Боже, что произошло? — Ренджун окидывает их полным ужаса взглядом. На столе лежат бумаги, а ещё стоит чашка недопитого кофе: кажется, он работал над документами до того, как в дверь постучали.       — Это ты скажи мне, что произошло, Ренджуни, — Джемин подходит ближе, и Донхёк не узнает своего голоса, когда шипит:       — Не трогай его!       Ренджун встаёт, и делает шаг назад. Он так напуган, словно перед ним не двое парней, а пара диких животных, и Донхёк ничего не желает больше, чем доказать, что он — он один, и никто больше, — достоин его доверия.       — Ренджун? — повторяет Джемин. Он словно не слышит, и Донхёку приходится стать между ними двумя, пряча Ренджуна за спину. — Поговори со мной!       — Прости, — Донхёк чувствует, как тонкие пальцы до боли сжимают его предплечье. — Я… Я не знал, как сказать. Прости. Мы с Донхёком теперь вместе.       И это всё. Счастье взрывается внутри — необъятное, внезапное и огромное, и Донхёк разворачивается, чтобы обхватить Ренджуна двумя руками. Сквозь спазм в горле ему удается проговорить:       — Я люблю тебя. Боже, Ренджун, я так люблю тебя!.. — он успевает оставить десяток поцелуев на чужом лице, но Ренджун отстраняется.       Нежный, розовый румянец окрасил скулы, и лёгкая виноватая улыбка скользит в уголке рта. Она потухает, когда взгляд его падает на невольного свидетеля этой сцены.       — А как же я?       Донхёку было бы даже жаль Джемина — он звучит потерянно и разбито, так же, как чувствовал себя сам Донхёк, увидев Ренджуна в его объятиях. Но Джемин сделал достаточно для того, чтобы заслужить эту боль.       — Прости, — шепчет Ренджун, беспомощно цепляясь за донхёкову руку, а словно за сердце. — Ты же знаешь, у нас бы всё равно ничего не вышло. Это неправильно.       — А с кем бы вышло? С ним? — чужой голос срывается на крик. И Донхёк, честно, не думал, что Джемин может выглядеть так: одержимым, больным человеком. — Ты думаешь, он нормальный? Какой-то урод без перспектив в жизни, сегодня бьющий окна и трахающий местных шлюх, а завтра решающий поднять на тебя руку.       Донхёк хочет сказать, что всё, что было раньше — до того, как он смог быть с Ренджуном, — было страшным сном, ошибкой. Он изменился. Он больше не тот равнодушный неудачник, интересующимся лишь вокалом, алкоголем и случайными связями.       Но говорит вдруг Ренджун:       — Ты ничего про него не знаешь, — и уверенность в его голосе стискивает донхёковы внутренности бархатной перчаткой. — Он поёт так, что всё внутри меня трепещет и звенит. Донхёк талантливый, больше, чем кто-либо, кого я знаю. Он единственный, кому удалось сдать экзамен профессора Кима с первого раза. У него большое будущее. А ещё… он меня любит.       Донхёк хочет сказать очень, очень многое: про то, как он счастлив слышать это, про то, что он никогда и ни за что возложенной на него надежды не подведёт, про то, что Ренджун — лучшее, что случалось с ним за всю его недолгую жизнь.       Но до этого происходит нечто другое.       Джемин берет со стола ручку. Глаза его совершенно пустые, словно стекляшки, когда он разворачивается к Донхёку.       — Он и правда так хорошо поёт? — спрашивает Джемин.       А потом засаживает ручку прямо в донхёково горло.       Всё происходит, словно в замедленной съёмке, в кино. Донхёк оседает на пол, и видит белый потолок. На люстре висит тонкая паутинка. Как только такой аккуратист, как Ренджун, её не заметил? Донхёк закрывает на мгновение глаза, и хватка чужой руки пропадает с его тела.       «Нет, прикоснись ко мне», — бьётся мысль в голове, и Донхёк находит в себе силы поднять веки снова, чтобы увидеть, как ренджуновы глаза распахиваются, и он кричит, говорит что-то, но Донхёк не слышит, дрейфуя словно под тощей воды. Шея объята огнём, он тянется, чтобы коснуться, и пальцы окрашиваются липким.       Кровь, повсюду кровь.       Донхёк не думал, что её может быть так много — на руках, на одежде Ренджуна, на его бледном лице.       Звуки вдруг прорываются наружу, и их сразу становится слишком много: чужие всхлипывания, переговоры каких-то незнакомых людей, хлопанье дверей, бульканье и хрип — Донхёк с удивлением обнаруживает, что последние звуки воспроизводит он сам. И это приводит его в такой животный, дикий ужас, что он пытается встать — будто от этого можно уйти, спрятаться, убежать, и Ренджун укладывает дрожащую руку ему на голову, гладит, словно ребёнка:       — Хёкки, ты слышишь меня? — только сейчас Донхёк замечает, что другую ладонь он прижимает к ране, и это так больно, будто он прикасается к самим жилам, к внутренностям. — Скорая уже едет. Смотри на меня, слышь?       Донхёк всегда смотрел на Ренджуна. Только на него, с того самого момента, как увидел это нежное лицо, разомкнутые губы, из которых лилась потрясающая, тревожащая душу мелодия. Из всей той гармонии звуков, создаваемых его прекрасными губами, самые лучшие — это пение и стоны. А сейчас Ренджун плачет. И Донхёку так хочется, чтобы он спел для него.       Донхёк зовёт его по имени, но выходит лишь кровавая слюна и воздух.       — Тихо. Молчи, глупый, — бормочет Ренджун, и слёзы его, тёплые и влажные, капают на лицо. — Смотри на меня. Не смей отключаться, слышишь?       Донхёк кивает, но картинка перед глазами неумолимо расплывается, темнеет, и мир вокруг погружается в безмолвную пустоту.       Донхёка откачивают. Когда он снова распахивает глаза, то вначале долго не может понять, где находится и почему всё вокруг такое белое. Стены, натяжной потолок, трубки капельницы с каким-то прозрачным раствором, простыни и шторы на окне. Это стерильная бесконечность, и в ней так одиноко и холодно, так страшно, что Донхёк кричит.       Из груди не вырывается ни звука. Неловко взмахнув рукой, Донхёк опрокидывает стойку капельницы, и она с грохотом падает на пол. На шум приходит доктор, который всё объясняет.       «Вас прооперировали, состояние стабильное».       После Донхёк не помнит почти ничего, потому что не спит и не ест, только плачет, малодушно желая, чтобы его не реанимировали вовсе, чтобы оставили там, в пустоте и тьме.       Донхёк больше не сможет петь.       И лучше бы он и правда умер, лучше бы у него отняли руку или ногу — забирайте! — но только не голос.       Мир вокруг тускнеет, погружаясь в бесконечную сепию.       К Донхёку приходит бледная до белизны мама, и ещё человек в полицейской форме. Они говорят с ним, мама плачет, и человек что-то хочет от него, но ничего не добивается. Донхёку плевать.       Какой смысл жить, если его горло теперь бесполезно? Если он не может взять ни единой ноты, расправить лёгкие и, управляя собой, создать мелодию прекрасную, словно рассвет и хрусталь? Он не способен дышать и чувствовать ничего, кроме этой агонии пустоты и тишины.       Повреждены голосовые связки. Он весь перештопанный, словно монстр Франкенштейна, безголосое чудовище, запертое в своей стерильной клетке.       «Счастливчик. Ручка прошла в сантиметрах от сонной артерии. Есть высокие шансы восстановить речь», — врачи дают положительные прогнозы, но весь этот миллион бумажек с рецептами, лекарств и операций не сможет вернуть ему то, что утеряно навсегда.       Донхёк молчит, отчаянно желая заснуть, и не проснуться утром. Каждый день — такой же, как и предыдущий. Капельницы, таблетки, перевязки. Из горла торчит трубка для отвода какой-то жидкости. Донхёк ест перетертую безвкусную пищу, и каждый глоток даётся с трудом. Вокруг только белые стены, белые халаты врачей и снегопад за окном.       Из реанимации его переводят спустя неделю, а по ощущениям — месяц, два месяца, год. Донхёк потерян во времени и тишине, он разучился дышать, думать, быть.       Донхёк вдыхает впервые, когда дверь в палату открывает Ренджун. Он выглядит так, словно провёл эти дни (месяцы?..) здесь, на пластиковом сидении в коридоре: тёмные круги под глазами, запавшие щёки и мятая одежда.       — Прости меня, — говорит Ренджун. — Боже, Донхёк, мне так жаль!       Донхёк заплакал бы тоже, если бы мог. Но слёзы в нём кончились на прошлой неделе, когда всё вокруг было стерильно белым и бесконечно пустым. Ренджун, в своей жёлтой толстовке и с вьющимися от влаги волосами, держащий в руках пакет из супермаркета, такой невыносимо, желанно яркий, и Донхёк тянется к нему отчаянно, словно к солнцу, пока его пальцы не переплетаются с чужими.       И Донхёк не хочет извинений и слёз, внутри него и так выжженная ледяная бездна — он потерял слишком много для того, чтобы сейчас продолжать жалеть о том, чего у него больше нет.       «У тебя руки холодные», — печатает Донхёк на смартфоне, и Ренджун вытирает мокрое лицо рукавом.       — На улице минус пять, а я перчатки забыл.       Он шмыгает покрасневшим носом, и держится за Донхёка так, словно тот может взять — и пропасть вдруг, и всё внутри крошится нежностью.       У Ренджуна холодные руки. Но, Боже! Какое же у него горячее сердце!..       «У меня есть прекрасный способ тебя согреть», — пишет Донхёк, и даже улыбается, впервые за последние бесконечные дни.       Ренджун роняет короткий смешок — виноватый и острый, но всё ещё искренний, и Донхёк тонет в этом потрясающем, музыкальном звуке.       — Ты только из реанимации, и уже флиртуешь, — в чужом голосе нет укора, только бесконечная бездна чувства.       «Тогда просто меня поцелуй».       И Донхёк думает, что раз в его жизни случилось нечто столь поэтичное, губительное и трагичное — пускай. Наверное, он и правда хотел слишком многого, когда попытался заполучить и сцену, и человека, в которого влюбился беспамяти. И пусть судьба не дала Донхёку выбора, то, что он получил в итоге, стоит того, чтобы быть сожженным заживо этой страстью — он восстаёт из пепла, и любовь внутри дышит раскаленной лавой, жгучей и вечной.       — Клянусь, мы просто поговорим.       Ренджун смотрит долго, испытующе, но потом всё равно кивает и выходит, и Донхёк долгие полминуты сидит, пялясь на экран таймера с обратным отсчётом.       — Пришёл позлорадствовать?       Джемин нарушает тишину первым. Он выглядит усталым и напряжённым, и злая, истеричная улыбка дрожит в уголке его рта. Тюремная форма ему к лицу. Сидит в ней, как обезьяна, за прозрачной стенкой с динамиком и пялится агрессивно.       — Иди ты к чёрту, — плюётся Джемин.       Он встаёт, чтобы уйти. Но Донхёк, и правда, здесь сидит не для того, чтобы с ним ссориться.       — Я не буду выдвигать обвинений.       Джемин замирает напряжённо в дверях. Он поворачивается медленно, и смотрит на Донхёка так, словно тот сошёл с ума.       — Ты с катушек слетел, — и это даже не вопрос, но Донхёк всё равно качает головой.       — Садись и мы поговорим. Скорее, времени осталось не так много.       Джемин отодвигает стул, чтобы устроиться на нём. Выражение его лица столь сложное, и Донхёку забавно: он явно пытается разгадать, что же за игру ведёт Донхёк и зачем ему вдруг забирать обвинение и идти на мировую, и он приходит к единственному очевидному ответу:       — Это из-за Ренджуна?       И да, и нет. Всё несколько сложнее, или проще — тут как посмотреть.       — Я забираю заявление не для него, если ты об этом, — Донхёк следит, как медленно мигают цифры на таймере.       Две минуты.       Одна и пятьдесят девять секунд.       — Ты всё ещё не понимаешь, что сделал своими руками?       Одна и сорок секунд.       Волнение искажает чужие черты. Джемин кусает губы так сильно, что кожа трескается, и кровь пачкает его белые зубы.       — Хватит действовать мне на нервы, слышишь? — шипит Джемин. Он ставит руку на пластиковую преграду, разделяющую их, словно незримая черта закона. — Что я сделал? Я лишил тебя голоса. Лишил чёртовой возможности петь, уничтожил будущее, к которому ты шёл все эти годы. И как тебе на организации искусств, туда же ты перевелся? — он смеётся, чуть не задыхаясь.       Жестокий, словно раненый, загнанный в угол зверь. Блестит глазами, оскалив зубы, и думает, что сможет укусить.       Минута и двадцать секунд.       — Скучаешь по сцене? Каково это: знать, что теперь всегда будешь там, за кулисами, на задворках?       Он упивается своей минутной властью, той невольной дрожью ужаса, прошившей Донхёка, словно разряд электричества.       Джемин не знает, что это остаточный заряд. Призрак прошлой страсти, бесполый и бледный.       — Ты попытался меня убить, лишил возможности петь, — голос Донхёка хрипловатый, но ровный: он потратил долгие часы, репетируя этот момент перед зеркалом. — Но это всё лирика, предисловие и абсолютно неважная шелуха. Знаешь, что ты сделал? Ты знаешь?       Минута.       — Ты подарил мне Ренджуна.       Это словно пуля навылет — Джемин ещё не понял, что был застрелен, что его сердце разорвано на куски, и ничто не спасёт его грешную душу. Предсмертное удивление написано в его глазах. Донхёк купается в их выражении, он смакует своё торжество драматурга, когда берет последний аккорд.       — Ты виноват в том, что он не уйдет от меня никогда. Не уйдет потому, что не сможет простить себе мою боль, моё молчание. Я больше не могу петь. И он — единственное, что в моей жизни осталось. Ты не сможешь убить меня, потому что тогда потеряешь Ренджуна окончательно, и теперь будешь всю жизнь смотреть, как я люблю его.       Таймер взрывается противным писком, он словно последняя черта, красивый штрих, финальные титры — Донхёк учится быстро, и за прошедший месяц он не только заговорил снова, но и сумел выстроить лучшее своё представление.       Джемин тихо плачет, и даже не сопротивляется, когда конвоир выводит его из комнаты для свиданий с заключённым. Он опустошен и потерян, и это лучшая месть, которую можно представить. Но Донхёк не хотел мстить, на самом деле, ему плевать. Он хочет жить лишь будущим, хочет мечтать, смеяться, любить. Он может думать лишь о том, что там, на холодном тюремном коридоре, его ждёт тот, ради кого он прошёл бы весь этот мучительный путь снова и снова, лишь для того, чтобы взять его за руку.       Пусть там, в свете софитов сцены, стоит Ренджун. Донхёк будет тем, кто решит, как и когда он станет петь, и будет единственным, кто встретит его за кулисами.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Neo Culture Technology (NCT)"

© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты