соловьиная трель

уж быстро опустилась ночь. зажглись бледные фонари. сейчас ведь так рано зажигаются фонари. тихие шаги перерастают в спешные, неразборчивые, то и дело попадающие по сугробам, отчего вереница следов путается. но это не страшно, потому что скоро и их заметет хмурая метель. кололо лицо. слезились глаза. а мама в детстве запрещала плакать на улице, уверяла, что слезки замерзнут, преврятятся в стеклышки и нельзя будет ничего больше увидеть, ведь глазок-то не станет. от этого плакать хотелось еще сильнее. изо рта выбивался пар, а шарф был таким неприятным и шершавым. хотелось скорее его сорвать с шеи и отбросить далеко в сторону, пускай метель унесет его. вова спешил домой. боялся опоздать к ужину, да и вообще, он знал, что его ждут. ночь черная; она окутала с ног до головы и пробивала насквозь. ужасно мерзли пальцы на ногах, хотя, казалось бы, почему? носки были теплыми, а все равно заледенели. когда показались знакомые многоэтажки, сердце радостно забилось быстрее, но стоило взглянуть на черное небо, бледные дома и желтые их окна-глаза, такие жуткие и звенящие, так тут же что-то натянуто заныло в душе. дыхание учащалось, сердце колотилось, одновременно жарко и холодно. вова хватал ртом колючий, морозный воздух и бежал домой, игнорируя всякие чужие окна, что следили за каждым его шагом. быстрее, быстрее. здесь на улице он совсем один. подъездная дверь как и раньше тяжелая, но сейчас это даже обнадеживало, вова понимал, что это - его дверь, дверь его дома, значит, он в порядке. правда вот, она тоже замерзла и ручка обжигала голые, обветренные пальцы. ничего, ничего, зато почти дома. нужный этаж, нужная квартира и, наконец, ключ, скважина, открыть. - женя! не разуваясь, ленский влетел в коридор и запер дверь. он пытался отдышаться, прислонившись к стене, когда из комнаты показался встревоженный онегин. - ты чего кричишь? - его глаза вопросительно-испуганно разглядывали вову, а руки потянулись растегнуть тому курту. пока женя помогал снять верхнюю одежду, вова сбивчиво объяснял: - там небо пропало, ты знаешь, скоро оно покраснеет из-за снега, я хотел быстрее успеть, мне страшно, там окна, окна... дрожащими и обмороженными руками он цеплялся за женю и крепко обнимал его, уверяя самого себя, что он в безопасности. - не переживай, ты дома, дома, - женя бормотал прямо над ухом, рукой поглаживал по спине, как делал всегда, если вове становилось тревожно. - ты так продрог. пойдем, я сделаю тебе ванную и заварю чай. - ты ведь долго ждал меня, да? - нет, - женя улыбнулся и поцеловал кучерявую макушку. - идем же. но они не двинулись с места. вова уткнулся холодным носом в теплую женину шею. это же не кошмар. - идем, - тихо повторил вова. теперь пар шел из ванны, только он был не отчаянным и мерзлым, а согревающим и влажным. женя заваривал чай. откуда у них этот чай - он уже и не помнил, только знал, что вове он очень нравится. был готов и плед, в который онегин собирался укутать своего ненаглядного. чего же он каждый раз так боится.. - володь, - спросил он позже, когда растирал крем для рук по его тонким пальцам. - может, ты бы хотел, чтобы я тебя встречал и мы шли домой вместе? - тебе придется делать крюк. - зато не придется волноваться за тебя. - всё эти дома, - дулся ленский. он успокоился. - бездушные, гадкие. женя улыбнулся, поправил плед и чмокнул в нос. обоих клонило в сон. - тогда договорились. завтра домой мы пойдем вместе.