Осколки чёрного зеркала

      Китай, такой величественный, прекрасный, сверкающий огнями сотен окошек, расстилается под бархатным чёрным небом, усыпанным алмазами бесчисленных звёзд. Незабываемое великолепие. Правда, Мулан не видит его. Из окошка тюремной камеры вообще мало что можно увидеть. Через решётку двери, конечно, видно несколько больше, но этот вид уже настолько приелся и надоел, что вызывает тошноту. Да там, собственно, и смотреть не на что. Лишь мрачный серый камень, тёмные пятна соседних камер, да меняющаяся раз в несколько часов охрана. До ужаса скучно.       Сколько она уже здесь? Неделю, месяц, год? Не вспомнить. Для неё всё это время сливается в один бесконечный день, изредка прерываемый короткими периодами беспамятства, которое никак нельзя назвать сном. Мулан слабо покачивает головой из стороны в сторону; на то, чтобы встряхнуться и сбросить тяжёлую, как камень, сонливость, не хватает сил. Живот слабо и глухо урчит, требуя пищи. Да вот только не скоро он её получит. Конечно, уморить её голодом никто не хочет (а может, кто-то и хочет, но не может), но баловать едой тоже не собираются. Всего лишь кусок чёрствого хлеба, чтобы не умерла от голода. Как сказал бы Чи Фу, высокомерно и брезгливо поглядывая в сторону девушки, для преступницы и этого многовато.       Для преступницы. Мулан горько усмехается, щурит раскосые покрасневшие глаза и слабо подаётся вперёд, пытаясь согнуться и унять поднимающийся из груди кашель, чтобы стражники не стали раздражённо кричать. Кажется, холод темницы плохо влияет на её здоровье, и так сильно пошатнувшееся после ранения. Да и голод не особо помогает исцелиться. Если бы Мулан смотрела на всю эту ситуацию со стороны, то решила бы, что её просто бросили здесь и забыли, чтобы мороз и истощение сделали своё дело, медленно и мучительно погасили последний огонёк жизни в её теле. Но нет. Она знает, что это не так. Ей не дадут умереть одной, в этой жалкой камере. Смерть придёт к ней на площади, когда вокруг будут кричать люди, смеясь, издеваясь, ломая грубыми окриками жалкие остатки её воли и каждым словом впрыскивая в кровь больше жгучего яда, чем самая ядовитая змея. Скорее всего, там будет и император. Он, владыка всего Китая, гордо будет стоять перед благоговеющей толпой и говорить. Почему-то кажется, что именно он произнесёт ей приговор. Старые вояки, повидавшие на своём веку не один десяток смертей, и молодые солдаты, даже не прошедшие боевое крещение, в том числе и её бывшие товарищи, будут смотреть со злорадством, как совсем обессилевшую девушку вытолкнут вперёд, заставляя рухнуть на колени. Голова с коротко остриженными чёрными волосами обессиленно опустится, пряча горящие злобой и отчаянием глаза; палач замахнётся, лезвие сверкнёт в лучах солнца, и… Дальше Мулан ждёт лишь темнота. Страшная, густая, стылая, вечная. И смерть её не вызовет ни у кого жалости. Разве что родители всплакнут, запершись дома.       Для всех она преступница. А в чём её преступление? Мулан поднимает глаза на солдат, с ухмылкой поглядывающих на неё через решётку, и хочет прокричать этот вопрос им в лицо. В чём её вина? В чём? Неужели в желании защитить отца? Она нарушила все мыслимые и немыслимые правила, нарушила закон, да, да и ещё раз да! Но, небо свались вам на голову, она сделала это только ради отца! Неужели её желание спасти свою семью, пусть и таким способом, настолько ужасно, что за него её придётся платить собственной жизнью? Горькая ухмылка кривит тонкие искусанные губы, на которых выступают ярко-рубиновые капли крови, оседающие на тонкой розоватой коже неприятной горечью и противным солоноватым привкусом. В нос прокрадывается запах металла, лишь отдалённо напоминающий об оружии и долгих днях тренировок, о заточенных клинках и опасно блестящих наконечниках стрел. Это всё кажется таким далёким. Далеко, давно, будто из другой жизни. Может, быть, она выдумала ту жизнь? Тонкие пальцы, огрубевшие за столь долгое время тренировок, проводят по длинному шраму, оставшемуся после жутких судьбоносных событий на горном перевале. Нет, это реальность. Очередной приступ кашля скребётся в горле, и слетает с губ лишь жалким хрипом и пугающим присвистом. Мулан опускает голову на холодный камень пола и чувствует, как щёку почти обжигает. Сердце неровно колотится, разгоняя по телу ещё почему-то тёплую кровь. Бешеный ритм постепенно затихает, и узница понимает, что сейчас её ждёт ещё одно погружение в темноту и мрак. Ещё одно падение в небытие. Но её всё равно. Хуже того самого, первого обморока, уже не будет.       Мулан чувствует, как её мотает из стороны в сторону, будто маленький древесный лист, упавший в ручей, и поднимает руки, прижимая ладони к щекам. Жарко. Мозг, будто в тумане, не может понять, что происходит вокруг. Глаза открываются еле-еле, а веки кажутся тяжёлыми, как свинец, и размыкаются ровно настолько, чтобы увидеть тоненькую полоску серого цвета. Девушка не понимает, где она и что с ней. Неужели это галлюцинации? Она провела уже два дня в сырой и холодной темнице без сна, но разве этого достаточно, чтобы начать сходить с ума? Но пламенное сердце не спешит переключиться с отчаяния и злобы на удивление, так что это немного компенсирует тот шок, который переживает бедный разум. Дракон тебя задери, соберись! Ты же воин! Девушка, униженная и брошенная всеми. Но всё же воин. Мулан изо всех сил зажмуривается и резко открывает глаза. В горле застревает ком, воздух в лёгких, кажется, превращается в камень, и дышать становится невозможно. Совсем. Нет. Не может быть. Как? Как она могла оказаться здесь? Как она могла оказаться… — Дом, — срывается с тонких губ всхлип, и глаза начинает жечь от накатывающих слёз. Всё тут, вроде бы, осталось точно таким же, как и в тот злополучный день, когда она, молодая и боевая, решительно выехала из ворот, стараясь не думать о будущем. Но Мулан вглядывается и понимает: всё очень резко изменилось. Над городом висят мрачные гранитно-серые тучи, не дающие разглядеть ни кусочка синего неба; холодный ветер царапает щёки и завывает, как раненый зверь, и в этом вое воительница слышит свой собственный крик и плач. Взгляд цепляется за ветви деревьев в родном саду, и даже то немногое, что возможно увидеть с такого ракурса, заставляет глаза слезиться: холодные порывы жестоко хватают нежные лепестки, срывая их с ветвей и, наигравшись, жестоко бросают вниз. А сам дом, несмотря за свою яркость, кажется потускневшим и давным-давно брошенным.       Девушка резко поворачивает голову, мечется испуганным зверьком, пытаясь осознать, что тут вообще происходит. Наконец, она заглядывает за плечо и видит, что на площади перед домом стоят соседи. И на всех лицах — молодых, старых, мужских, женских, цветущих и поблёкших — читаются удивление и растерянность. Взрослые переговариваются вполголоса, пожимают плечами и хмурятся, не находя объяснения всему происходящему. Дети испуганно жмутся к ногам матерей, придавленные общим предчувствием беды, которое витает в воздухе, подобно дыму от пожарища. Каждый взгляд направлен куда-то в сторону, и Мулан обращает взор туда. Закостеневшие плечи мгновенно расправляются, а из горла рвутся проклятия, не достигая цели и лишь раздирая несчастные голосовые связки. Чи Фу. Вспоминаются девушке его жестокие слова и полные презрения глаза. А особенно чётко и ясно — злорадство и удовольствие, которыми исказилось его лицо, когда стражники тащили бедную девушку в темницу, даже не пытаясь быть хоть сколько-нибудь аккуратными. Это и ранит больше всего. Ведь относиться к тому, что она сделала, можно по-разному. Но радоваться предчувствию страданий кого бы то ни было… Это же жестокость ничуть не меньшая, если не большая, чем та, что проявляли некоторые гунны! Радоваться чужой боли иной раз более жестоко, чем причинять её.       Ноги сами собой идут вперёд, и девушка даже не успевает понять, как оказывается неподалёку от лошади советника императора. И только неожиданная мысль останавливает от того, чтобы кинуться на своего врага. Её же ведь никто не видит. Паникуя, протягивает руку и пытается коснуться головы стоящей возле неё девочки. Но тонкая ладонь легко и беспрепятственно проходит сквозь чёрные пряди, аккуратно собранные в пучок на затылке. Да, точно. Голова, как у болванчика, тихонько покачивается, а руки начинают дрожать. Неужели всё настолько просто? Тут два варианта. Либо это всё лишь видения, порождённые её измученным разумом, либо она каким-то непонятным образом перенеслась из темницы сюда, к своему родному дому. Девушка истерически смеётся, думая, что не очень-то понятно, какой из этих двух вариантов хуже. Быть может, она на самом деле уже сошла с ума?       Вдруг тишину прерывает громкий и визгливый голос Чи Фу, и Мулан переводит взгляд туда, куда высокомерно смотрит советник. Сердце замирает, будто время резко замедлилось, а затем пускается в бешеный галоп. С губ слетает тихий вздох, граничащий со всхлипом, и раны на душе начинают снова ныть, да так, что хочется рухнуть прямо здесь и умереть, лишь бы не чувствовать. В паре метров от советника стоят родители девушки, которая осмелилась нарушить правила ради самых дорогих ей людей. Боги, смотреть на них нет сил! Отец, и до этого болевший, теперь, кажется, стоит у края могилы, и лишь глаза горят каким-то странным лихорадочным огнём, который позволяет не принять его за мертвеца. Мужчина, похоже, уже и стоять не может без поддержки жены, бледной и какой-то осунувшейся. Бабушка стоит чуть поодаль со слезящимися большими глазами, в которых уже не найти хитринки и задора, которые всегда там были. Мулан хочет подбежать, обнять, хоть как-то утешить их, но ноги прирастают к земле, да и сил для того, чтобы сделать хоть шаг, не остаётся. Противный внутренний голос, чем-то напоминающий голос Мушу, некстати заставляет вспомнить, что здесь девушка может сделать не больше, чем бестелесный дух, а если быть конкретней, то вообще ничего. — Преступница, посмевшая столь нагло нарушить все мыслимые и немыслимые законы и нормы, будет казнена, как только Его Величество император соизволит определить день! Приговор окончательный! — крик Чи Фу разносится по всей площади, и народ удивлённо выдыхает, а Мулан понимает, что за своими душевными метаниями пропустила всё, кроме собственного приговора, в содержании которого она, в общем-то, не сомневалась. Это даже хорошо — она не узнала, какой грязью её полили за поступок, продиктованный любовью к отцу, которому она просто не могла позволить отправиться на войну. Ну кто виноват в том, что она родилась девочкой и была единственным ребёнком в семье Фа? В конце концов, какая была бы армии помощь от старика, который не мог даже ходить без опоры? И ведь его звали именно сражаться, а не передавать свои познания в военной науке.       Воительница с ненавистью дёргается, и тело отзывается ноющей болью. Взгляд её обращается к Чи Фу, и в душе вспыхивает, подобно фейерверку, ярость вперемешку с ненавистью и желанием без оружия, собственными руками, убить этого мерзавца. Взгляд императорского советника полон презрения, а на почтенного воина, которого следовало уважать хотя бы за возраст, он смотрит, как богач на нищего, просящего подаяние. И только омерзение с осознанием бесполезности действий удерживают Мулан от того, чтобы собственными зубами вцепиться в горло наглецу. А тот снова гордо вскидывает подбородок и выдаёт: — Плохо вы свою дочь воспитали. Думаю, когда её отправят на встречу с духами предков, те будут не очень-то довольны.       Мулан уже не слушает, хотя сердце режет, как ножом. Все её мысли устремлены к отцу, в глазах которого вспыхивает огонь ярости. Всех, кто знал главу семейства, бросает в дрожь: настолько резок контраст свойственного ему спокойствия и непривычной злобы. Фа Зу, с явным усилием преодолевая боль, расправляет плечи и смотрит на советника так, что тому приходится поубавить пыл. А затем разворачивается и, заваливаясь, уходит прочь, не говоря ни слова и не обращая внимания на сверлящие спину взгляды. Жена обеспокоенно придерживает его за локоть, даже не подозревая, что буквально рядом с ней идёт её любимая дочь. Ворота дома закрываются, и отец теряет остатки сил, тяжело выдыхает и опирается на трость. Мулан пытается коснуться его руки, и мужчина вдруг слабо вздрагивает, поднимая затуманенный взгляд. Бабушка обеспокоенно бродит рядом, как будто не знает, что ей делать. И её внучку, которая всегда знала, у кого можно всегда искать помощи и совета, это пугает.       Ли* доводит мужа до комнаты и помогает опуститься на кровать, едва сдерживая рвущиеся наружу слёзы. Его голова касается подушки, и из горла вырывается хрипящее: — Мулан… Мать и дочь вздрагивают от того, как безжизненно звучит этот голос. Девушка падает на колени и призрачно касается руки отца ладонью. Это снова действует: мужчина снова вздрагивает и пытается протянуть руку ближе к этому странному прикосновению. Из угольно-чёрных глаз девушки текут по белым щекам слёзы, которые даже нет сил стирать. Мама присаживается на край кровати и замирает, как статуя, будто у неё уже нет ни сил, ни надежды. Не нужно гадать, о чём она думает. Дела хуже некуда. Её муж болен, соседи теперь будут судачить о позоре семьи, а её бедная смелая дочка сидит в темнице и скоро будет казнена. — Ли, — зовёт Фа Зу, и Мулан всхлипывает от скользящих в родном голосе слабости и обречённости. Мама смотрит на отца с вопросом и лишь чуть склоняется, чтобы лучше слышать. — За что? За что с нашей девочкой поступают так? — голос теряет сухость и теперь звучит так тоскливо, что, кажется, способен тронуть даже каменное сердце. Женщина лишь кладёт ладонь на плечо мужа и шепчет: — Не трать силы, дорогой, — она хочет продолжить, но взгляд мужа такой пронзительный, что продолжать невозможно. Тем более, если задаёшь себе тот же самый вопрос. «Папа, папа, умоляю, прости меня», — шепчет Мулан, склоняясь головой к руке отца, и уже откровенно рыдает, даже зная, что её никто не услышит. — Эти глупцы… Они не могут принять то, что обязаны жизнью девушке, которая посмела оказаться лучше, чем они, — отец слабо стонет от боли, и сердца двух женщин начинают ныть от осознания того, что они не могут ничем помочь. А Мулан жжёт себя мыслью о том, что это всё — её вина. Мать уже откровенно плачет, хотя и обещала себе держаться и не показывать своего страха мужу. Фа Зу печально улыбается и пытается поднять руку, но это у него не выходит. — А император, — старое лицо искажается усмешкой. — Вот, значит, какова его благодарность за спасение жизни, трона и страны. Наша девочка рисковала собой ради своей родины, а её за это казнят… Тирада прерывается жутким свистящим вздохом, а Мулан, уже не думая ни о чём, вглядывается в лицо отца и шепчет одно лишь слово: прости. Порыв холодного ветра заносит в комнату едва раскрывшийся цветок вишни и бросает его прямо в руку Фа Зу. Его тёмные глаза туманят слёзы. — Она сделала это ради тебя, — только и может сказать мама. — Ты знаешь, что теперь ждёт вас, как только я уйду… — Умоляю, не говори об этом! — вскрикивает Фа Ли, сжимая руку мужа. — Нет, — резко обрывает мужчина, — Я знаю, что это произойдёт очень скоро. И я рад. На губах отца появляется слабая улыбка, пугающая больше, чем хрипы и стоны. Женщина испуганно оглядывается, и вдруг в её руках непонятно откуда оказывается острый кинжал. — Тогда не ты один уйдёшь, — решительно звучит голос. — Раз в этом мире нет справедливости, жизнь в нём ничего не стоит! Мулан испуганно смотрит на матушку и хочет броситься к ней, выбить кинжал из рук, но встречает взгляд отца и понимает: сама она поступила бы так же на её месте. — Мы семья, Зу. Нет одного — нет всех. Отец лишь слабо кивает, и печальный взгляд его теплеет. — Да, ты права. Мы не испугаемся смерти. И, когда придёт время, не пожалеем об этом. На небесах нас ждёт встреча с нашей дорогой девочкой, — срывающийся вздох пугает Мулан так сильно, что она наклоняется ближе к лицу отца, который дышит часто-часто, будто задыхается. — Мулан… Мулан… — тянет он, прикрывая глаза. Девушка испуганно сжимает его ладонь и кричит: — Папа! Фа Зу, будто поражённый громом, вдруг открывает глаза и смотрит прямо в лицо своей дочери. Удивление и ошеломление на его лице сменяются радостью. Он выдыхает, улыбаясь, и нежно шепчет: — Мулан. Глаза его так и остаются открытыми. Мать рыдает, прижимая к груди кинжал. Мулан захлёбывается криком и с громким «Нет!» просыпается в темнице.       Глаза снова щиплет от слёз, и Мулан грубо стирает их кулаком. О, как хотела бы она, чтобы это всё было лишь плодом её воображения, помутившегося разума. Но нет, увы, она знает, что всё увиденное ею — правда. — Будьте вы прокляты. Прокляты, — зло шепчет, сжимаясь в комок. Раньше она и подумать не могла, сколько злости и ненависти может бурлить в её хрупком теле. Теперь знает. Много. Очень много. Тут хватит и на императора, и на весь его совет, и на армию, и даже на гуннов останется. Армии она отдала бы, кажется, самую большую часть этой самой ненависти. Из всех солдат она не ненавидит, кажется, только четырёх человек: Яо, Чьен-По, Линга и… Его имя она до сих пор произносит с почтением.       Шанг. Храбрый, честный, сильный, уверенный, благородный, он, несмотря на недовольство, всё же не убил её и даже помог спасти императора. Злиться на него невозможно. Она, по крайней мере, не может. Лишь теперь она знает, что такое настоящая любовь. До войны это чувство казалось каким-то абстрактным, непонятным. Кто бы подумал, что она познает его, как и страх смерти, на войне? Ей казалось совершенно диким то, что она даже не может выказать симпатию, которую испытывает к капитану. А теперь уже и не сможет. Правда, может быть, он и так всё знает. И знает, зачем она вообще пошла на эту не нужную никому войну. Говорят, что мёртвые знают всё. — Ваше величество, — почтительно склоняется Шанг перед императором. В глазах у него страх. Неужели за неё? Впрочем, думать, за кого так волнуется капитан, не очень удобно, когда тебя держат, грубо сжимая тонкие запястья, которые, скорее всего, скоро расцветут синяками. — Эта девушка нарушила закон, правда. Но… Она всё же спасла солдат на перевале, а теперь защитила весь Китай. Прошу, отпустите её. Мулан испуганно смотрит в его лицо, пытаясь хотя бы взглядом сказать, что благодарна за одну лишь попытку помочь. — Она нарушила закон, и этому нет никаких оправданий! А вам, капитан, следовало быть более осмотрительным. И тут Шанг теряет контроль, глядит на правителя с ненавистью, которая буквально промораживает до костей любого. — Она спасла Вашу жизнь, повелитель. Император смотрит нечитаемым взглядом на юношу перед собой и говорит, чуть поворачивая голову: — Увести девушку. Казнь состоится позже. Мулан, хотя и ожидала этого где-то в глубине души, всё равно начинает вырываться. Небо, как же она не хочет умирать! — Мулан! — слышит она крик Шанга и, оборачиваясь, замечает его взгляд, полный боли. О, как она мечтала услышать своё имя, слетающее с этих губ. Вот только она надеялась, что оно будет звучать нежно, а не испуганно. И Шанг в её мечтах улыбался, а не смотрел так, будто ему только что разбили сердце. Трое её друзей выбегают вперёд, будто хотят отбить подругу. Стража тут же преграждает им путь. Шанг оказывается рядом. Завязывается схватка, которую Мулан не видит. Лишь раз обернувшись, перед тем, как её уводят в темницу, она замечает, как Шанга пронзают мечом. Предательски, в спину. Он смотрит прямо ей в глаза и шепчет одними губами: — Прости, Мулан. Яо, Чьен-По и Линга добивают за пять минут. На сердце Мулан появляются новые раны. Раны, которые, впрочем, не причинят столько боли, как вырванный кусок души. Кусок, который унёс с собой Шанг.       Воспоминания режут куда лучше, чем самые острые мечи, ранят лучше стрел. Девушка смотрит перед собой безжизненным взглядом и понимает, что внутри неё пустота. Ничего не осталось. Ни счастья, ни радости, ни любви, ни надежды, ни веры. Даже ненависть, и та перекипела и осыпалась пеплом. Месть невозможна, Мулан это прекрасно понимает. И ей так страшно от того, что внутри всё молчит.       За дверью переговариваются охранники, и этот звук удерживает её в сознании. Только тут она осознаёт, что в обморок не упала, хотя была близка к этому всего несколько минут назад. Откуда-то берутся силы на то, чтобы приподняться и сесть. Брови выгибаются от изумления. Странно. В голове против воли рождается мысль: «Беги, попробуй. Если получится, ты сможешь отомстить всем тем, кто отнял у тебя свободу. А если нет… Ну, тебе же всё равно умирать». Соблазнительный шёпот, обольщение, очарование мечты. Стоит ли ему повиноваться? Мулан ухмыляется. Снова поступить так, как хочется, нарушив все правила игры? Да, это вполне в её духе.       Охрана, кажется, не особо-то обращает внимание на пленницу. Конечно. Девка же, что она сделать сможет? Ох, очень много, господа хорошие. Сторожа легкомысленно уходят в дальний конец темницы, и Мулан вдруг понимает, как ей повезло. Она и раньше была худенькой, а за то время, что провела здесь, и вовсе стала похожа на живой скелет, обтянутый кожей. И для такой худышки выскользнуть через дверную решётку — совсем не проблема. Наверное, она даже рассмеялась бы, если бы могла. Прячась в тени, она тихо, как кошка, крадётся мимо людей по коридорам. И её никто не замечает! Боже, как же они слепы. А может ли быть такое, что она умерла, и теперь её неупокоенная душа бродит по дворцу, чтобы мстить обитателям? Вот ведь глупости! Воительница расправляет плечи и морщится от боли. Ну, значит, она точно живая. Уже неплохо.       В лицо бьёт порыв ветра, и Мулан вздыхает полной грудью. Какое же это счастье — свежий воздух! Теперь каждое мгновение намного дороже, чем раньше. После затхлого и застоявшегося воздуха темницы от свежести кружится голова. И только тут девушка задумывается. А что дальше? Мстить? Нет, слишком уж многих она теперь ненавидит, всем отомстить не получится; а дело, не доведённое до конца, просто бессмысленно. Да и не хочет она быть убийцей. Ненавидит, это да, но мстить не хочет и не может. И семью ей месть не вернёт. Как и Шанга, как и друзей, как и честное имя. Убегать? А куда? Дома у неё теперь нет. Везде в Китае её найдут, а в другую страну не убежать. Если честно, ей просто уже ничего не хочется. У неё отняли всё, кроме жалкого существования с осознанием того, что всё, что ей было дорого, ушло безвозвратно.       Мулан вздыхает и понимает, что у неё есть лишь одно желание — увидеть тех, кого она так любила. В небе разносится птичья трель, предвещающая восход, и губы растягиваются в робкую улыбку. Это хорошо. Она всегда любила рассвет. Мулан быстро перебегает через сад, умудряется забраться на крышу небольшой пристройки и укрыться в тени. Отсюда открывается прекрасный вид на горизонт, раскрашенный ярко-розовым цветом. Красиво. Золотой солнечный диск ещё не слепит. Великолепное зрелище. И Мулан полностью отдаётся ему, не обращая внимания ни на что. Смотрит лишь на солнце, которое с каждой секундой сверкает всё ярче и ярче. В какой-то момент оно вспыхивает ярким ослепительно-белым светом, и девушка закрывает глаза. Чтобы открыть их через секунду и увидеть бледно-голубое небо над своей головой. А после закрыть навсегда. Уйти, как воин, спокойно и достойно, и отправиться туда, ввысь, к духам предков. Туда, где её с распростёртыми объятиями примет отец, поцелует в щёку рыдающая от счастья мать, приголубит бабушка, одобрительно похлопают по плечу три друга и робко поприветствует смущённый Шанг. Туда, где самые родные люди будут рядом. Воительница победила и заслужила отдых.