Чёрное

— Извини, но… выглядишь помятой, Эйз. И ты ведь знаешь, что приглашения «прийти и посмотреть на одну штуку» без дальнейших объяснений звучат ужасно интригующе? — спросил Микс с порога. — Привет, Элиан! Полукровка помахал ему со своей кровати, на которой сидел с рюкзаком и пытался латать его жидкой резиной. Получалось вроде бы неплохо. — Помятой? Ну, мы влипли в одну историю. И да, я знаю. Не буду врать, что не рассчитывала на это, — ответила Эйзен и ногой придвинула Миксу широкие тканевые тапки: их учёная держала специально для друга. — Даже так? И что за сенсация меня ждёт? Сенсация сидела в пластиковом ящике на столе и увлечённо жевала ягоды, причём держала две одновременно четырьмя из шести лапок. Микс уставился на крысу, потом удивлённо глянул на Эйзен. — Где ты нашла этого чудо-зверя? — На свалке металлолома. Это, кстати, девочка — я проверила, — Эйзен села на табурет возле стола. — И у меня есть куча вопросов, на которые я пока не могу найти ответ. Она была заперта в каком-то отстойном подобии переноски. Условия жизни на Вавилоне и естественная космическая радиация не могли вызвать такую врождённую мутацию. Кроме того, эта малышка слишком ручная и чересчур умная даже для крысы, как я успела заметить. А ещё… Ты когда-нибудь видел крыс с психологической травмой? — Что, прости? — Микс изумлённо моргнул. — Я сама сначала не поверила, да и повторять опыт не решилась, чтобы её не пугать, но… похоже, эта крыса боится крови. Вида, запаха — вообще всего. Не самое типичное явление для всеядного грызуна, правда? Крыса, словно поняв, что речь идёт о ней, выпустила ягоду из лапок и подняла мордочку. Круглые чёрные глазки смотрели внимательно и с интересом. — Видишь? У меня ощущение, что она вот-вот заговорит, — Эйзен тоже перевела взгляд на Микса. — Или я просто умом тронулась? — Не тронулась, не переживай. У меня похожее чувство, — Микс подвинул второй табурет и сел, подперев голову рукой. — И, полагаю, часть загадок я могу разрешить. — Дерзай. — Ты наверняка уже догадалась сама, откуда она взялась, просто не хочешь об этом думать. Речь даже не о надоевшем питомце. Её выкинули, как неудачный образец или отработанный материал. К сожалению, я знаю некоторых… созданий, которые могли бы так поступить. — То есть, она чей-то эксперимент? — спросила Эйзен, глядя на крысу с сочувствием. Элиан поднял голову и посмотрел в сторону друзей. Он не подошёл ближе, но отложил рюкзак и внимательно прислушивался к дальнейшему разговору. — Что ж, если и ты считаешь, что она была научным материалом, это многое объясняет, — вздохнула Эйзен. — И интеллект, и мутацию, и страх… Только что же с ней такое делали, раз она теперь шарахается от крови, как от огня? Микс немного подумал, затем достал из кармана старомодный мультитул, выкинул лезвие ножа и поднёс к своей ладони. — Даже не думай! — возмутилась Эйзен, заслонив рукой ящик с крысой. — Ей хватило потрясений и без твоего членовредительства! — Эйз, если я прав, то она и внимания на это не обратит, — улыбнулся Микс. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком добрая для учёной, да? Эйзен помедлила и всё же опустила руку. — Говорили. Очень давно. Из маленького пореза на пальце Микса выступила полупрозрачная фиолетовая жидкость, на которую Эйзен взглянула с интересом. Ресёрчер поднёс ладонь к крысе. Та настороженно покосилась на него, потянула воздух носом и вернулась к поеданию ягод. Микс хмыкнул и выставил руку перед лицом Эйзен. — Понюхай. Та вдохнула, ощущая себя немного глупо. И вместо привычного запаха ржавчины почувствовала другой, островатый и похожий на… Самым близким сравнением, которое подобрала Эйзен, была резина. — Заметила разницу? — Микс слизнул кровь с пальца и улыбнулся. — Я когда-то проводил тщательное исследование собственного организма. Состав моей крови совпадает с кровью большинства земных млекопитающих процентов на пятнадцать, а то и меньше, и типичный запах «железа» перебивают другие соединения. Теперь мы знаем, что твоя хвостатая подружка имела дело с сородичами или, возможно, другими землянами. Людьми, например. — Это… нам что-то даёт? — неуверенно уточнила Эйзен. — Не думаю, — вздохнул Микс и опять облизал слегка кровоточащий палец. — Хоть я и знаю способных на такое созданий, но вовсе не обязательно знаком именно с обидчиком этой крысы. Так что найти его и воздать по заслугам мы вряд ли сможем. — А жаль, — пробормотала Эйзен. — Согласен, — Микс помедлил. — Ладно, я всё же попробую найти этого придурка… но ничего не обещаю, Эйз, учти сразу, — быстро добавил он, заметив взгляд учёной. — А вот у тебя задача понятная, хотя и тоже непростая. Любить свою зверушку, чтобы она позабыла о том, как ей жилось раньше. Он наклонился к Эйзен и прошептал: — У тебя ведь неплохо получается приручать и делать счастливыми даже самых странных и одиноких созданий, верно? — Нашёл сравнение, — усмехнулась Эйзен и мельком глянула в сторону Элиана. Миксу показалось, что он увидел в её глазах тепло, похожее на нежность. — Кстати, как вы назвали находку? — Ещё не думали над этим, — Эйзен легко коснулась бархатистой спинки крысы, и та замерла, но позволила себя погладить. — Буду с нетерпением ждать, когда смогу познакомиться с новым членом семьи по имени, — улыбнулся Микс. — А пока, раз уж я зашёл, позволь ограбить тебя на пару кружек чая. — Хоть на пару десятков, — рассмеялась учёная и щёлкнула кнопкой на модуле нагрева под чайником. Вечером Эйзен принесла с крошечного рынка, расположившегося на их этаже, немного мяса — для Элиана и заодно для крысы. Та дремала, свернувшись клубочком в углу ящика. Учёная улыбнулась и стала укладывать мясные брикеты в холодильник, установленный под столом. Затем она сделала себе чаю из старой заварочной пластинки, просмотрела список клиентов на завтра и почитала ещё немного о содержании крыс. Наконец Эйзен повернулась к соседней половине отсека и вздохнула. — Элиан. Полукровка словно бы очнулся, поднял голову и посмотрел на учёную. — Что? — Ты в порядке? — Да. — Тогда почему ты всё это время сидишь неподвижно и глядишь в одну точку? Уже минут пятнадцать прошло. И ладно бы хоть хвостом дёргал. А так это чересчур даже для тебя. Что случилось? Элиан помедлил и опустил взгляд куда-то на стену. Но когда краем глаза уловил, что на шее засветился кулон, снова уставился на Эйзен. Та отпустила свою подвеску и покачала головой. — Сейчас тебе есть с кем поговорить. Если ты правда хочешь побыть сам с собой, просто скажи. Но если это опять твоя дурацкая привычка молча вариться в том, что тебя гнетёт, чёрта с два я отстану. Итак? — Ты изменилась, — сказал Элиан вместо ответа. — Ты тоже. Поэтому теперь есть и возможность, и смысл лезть к тебе с такими вопросами. Эйзен пересела на кровать Элиана, спокойно устроившись с ним бок о бок. Хвост с опасным острием на конце слегка съехал в сторону и коснулся бедра учёной. Та даже не обратила внимания, разглядывая непроницаемое лицо Элиана. Полукровка молчал ещё довольно долго, но Эйзен видела, что сейчас это не отрешённость, а попытки облечь в слова то, что творилось в его голове. Наконец он задумчиво коснулся кулона и негромко сказал: — Я тоже был материалом. Для тех учёных. И для тебя… Наверное. Вы бы избавились от меня? После исследований. Но не выбросили. Убили бы. Верно? — Думаю, что так и было бы, — кивнула Эйзен. Давно не появлявшееся ноющее чувство в груди тяжестью надавило на рёбра, и учёная не заметила, как обхватила себя за плечи, словно пыталась спрятаться. — Но вы меня поймали. Не создали, — продолжил Элиан. — А если бы создали? Тогда тоже избавились бы? Уничтожили бы то, что сделали? Эйзен попыталась обдумать ответ и вдруг поняла, что Элиан спросил её совсем о другом. Его едва ли интересовали моральные установки её коллег с научной станции — нет, дело было не в этом. Даже не зная полной истории, Эйзен легко представила себе цепочку размышлений Элиана. И ей стало не по себе. — Созданные… образцы обычно уничтожают или выбрасывают, только если они оказались слишком неудачными или даже опасными для исследователей. Если бы мы пытались сделать нечто, похожее на тебя, ты едва ли мог бы считаться неудачей. Скорее уж наоборот. Тебя берегли бы, хоть и очень опасались. Тобой бы гордились. Старались бы изучить все мелочи, узнать всё, что только получится. И я не знаю, до каких пор это могло бы продолжаться и куда зайти. — То есть, не выбросили бы? Не уничтожили? И не… не отпустили? Эйзен показалось, что на этих словах голос Элиана по-настоящему дрогнул. Раньше она не слышала подобного. Это был даже не страх, как на заводе с гнездом ксеноморфов, а нечто другое, что не смогли бы выжечь ни злость, ни адреналин, ни тем более какие-то там положительные эмоции. — Да, скорее всего. Не отпустили бы уж точно. А уничтожить… Разве что спустя очень-очень долгое время и сотни опытов. Полукровка медленно, точно во сне, кивнул. Затем подтянул колени к груди, обхватил, уткнулся в них острым подбородком и неожиданно стал похож на странного, но всё равно несчастного ребёнка. И ещё — на человека. Не пугающего гибрида, не экзотического звёздника, а простого человека, запутавшегося в собственных мыслях. — Значит, так было нужно… — прошептал он настолько тихо, что Эйзен едва расслышала. — Может, я всегда это знал. Но… было сложно. Сложно обдумать. Признать, что я так и хотел. Чтобы это закончилось. Нас всегда было двое. Я и он. И всё. А потом была… пустота. Неизвестность. Я не хотел быть один. Боялся. Но быть там… тоже боялся. Тоже не хотел. Это была не случайность. Не… приступ. Я не забылся. Я… Он спрятал лицо, прижавшись лбом к коленям, и выдохнул ещё какие-то слова, из которых учёная разобрала только несколько: — …не отпустил бы. Вот почему… Бледные костлявые плечи, торчащие из-под чёрной майки, двигались неровно, и это очень походило на дрожь. Эйзен смотрела на полукровку и фрагмент за фрагментом старалась восстановить то, о чём Элиан не хотел вспоминать, но никак не мог забыть. Она пыталась выяснить, играл ли он в то или другое, но он ответил, что не играл. «Не с кем». И правда, игры не для лабораторного материала. «А что ты вообще любишь?» — поинтересовалась она однажды. И он сказал, что ничего. Ну да, зачем хобби и привязанности подопытному кролику? Когда она впервые обняла его, то спросила: «Тебя когда-нибудь обнимали? У тебя ведь был отец». А он прошептал, что ему не было тепло. Потому что никто ведь не проявляет любви к научным образцам. «Я не в гнезде, — говорил он. — И не один. Это хорошо, так или иначе». Они находились на грани смерти, а он всё равно боялся только одиночества. Очень давно, почти что в другой жизни она задала вопрос: «Твой отец знает, где ты?» И услышала ответ: «Я его убил». «Я не потомство. Я эксперимент». Вот как он назвал себя. «…не отпустил бы». Да, разве что спустя очень-очень долгое время и сотни опытов. Он получился прекрасно, он был лучшим, что мог создать его отец, и потому у него не было бы даже того, что получила несчастная шестилапая крыса. Не было бы, возможно, никогда. Она легко сдвинула чёрный хвост в сторону, и тот соскользнул с кровати. Эйзен села вплотную к Элиану, обняла его одной рукой за плечи и осторожно потянула на себя. Он даже не напрягся рефлекторно, как бывало обычно, а просто медленно качнулся к ней, позволил расцепить руки, обхватившие острые колени. Эйзен бережно прислонила к своему плечу голову Элиана и мягко прижалась щекой к макушке, чувствуя, как щекочут кожу жёсткие дреды. — Может быть, ты и появился как эксперимент, но ты изменился, Элиан, — прошептала учёная, поглаживая его по спине. — Ты вырос в кого-то большего, чем просто результат чужих исследований. Никто из нас не рождается личностью, но мы становимся ими. И ты тоже. А значит, у тебя есть своя воля, свои желания и право на них. Право не оставаться там, где тебе плохо, право защищаться, право быть свободным. И если ты боишься, что прошлое может вернуться хоть в каком-то виде, то я обещаю защитить тебя, так же, как ты защищаешь меня. Потому что ты мой друг и я тебя люблю. Вместе со всеми поступками, странностями и чудищами, живущими в твоей голове. Элиан до этого момента почти не дышал и сидел неподвижно. Затем склонил голову, уткнувшись лицом в футболку Эйзен, и медленно, словно впервые пробуя подобное, обнял учёную. И она услышала тихий жалобный звук. Точно большой пёс сипло скулил от боли, с которой хозяин не может ему помочь. Казалось, что Элиан теперь никогда не отпустит её, так и будет цепляться за футболку, прерывисто дыша теплом в плечо. Но Эйзен подумала, что сейчас происходит то же, что и всегда. Раны затягиваются. На это нужно время, но в конце концов Элиан будет в порядке. Может быть, теперь действительно будет. *** В отсеке царила такая тишина, что Эйзен слышала, как за стенами что-то делают и переговариваются люди, а у её плеча медленно дышит Элиан. Наконец он выпрямился, отпустив её, и сказал негромко: — У тебя затекла рука. Его голос звучал как обычно, но Эйзен знала: что-то поменялось. Ещё не видно, что именно, но скоро перемены станут заметны. И Эйзен верила, что порадуется им. — Как ты узнал? Мысли читаешь? — улыбнулась она. — Нет. Мышцы напряжены. — Ладно, ты прав, — учёная со вздохом помяла руку. — Ай… Дурацкое человеческое тельце. — Не дурацкое. Эйзен помедлила и улыбнулась снова. — Знаешь, я подумала, что ты мог бы сегодня сделать кое-что замечательное. — Что? Учёная отошла к столу и вернулась с ящиком, в котором сонно завозилась и подняла голову крыса. — Можешь дать нашей маленькой находке имя. Это будет её первым шагом к тому, чтобы стать кем-то новым. Кем-то особенным. Элиан посмотрел на зверька так, словно до сих пор никогда не видел ничего подобного. Потом перевёл взгляд на Эйзен. — А… как это? — Ну, некоторые называют домашних животных именами, которые им самим нравятся. Вот какое имя, например, нравится тебе? Элиан немного подумал. — Твоё. — Нет, Эйз младшей или Эйз-2 нам тут не нужно, — рассмеялась учёная. — А кроме моего? Элиан решил не упоминать Ерша и Микса, подозревая, что и эти варианты Эйзен забракует. — Никакие, — он пожал плечами. — Ладно, пойдём другим путём. Какое качество в ней ты бы назвал главным? Какой её можно описать? — Эйзен погладила крысу, и та охотно подставила бока. Элиан снова некоторое время размышлял, затем выдал: — Лысая. — Это… звучит грубовато, если честно. Ещё варианты? — Крупная. — Не уверена, что такое имя подойдёт. — Двухвостая. — Ну да, абстрактное мышление… — вздохнула Эйзен. — Нет, извини, но я от тебя с этим не отстану. Давай попробуем ещё подход, для тебя — самый сложный, наверное. Элиан недовольно фыркнул, но всё же продолжил глядеть на Эйзен, готовый слушать и усиленно думать. — Итак, ассоциации, — сказала учёная. — На что или кого, по-твоему, похожа эта крыса? — На… крысу? — предположил Элиан, рассматривая хвостатую причину своих мучений. — Нет, подумай ещё. Пофантазируй. Не верю, что ты на это не способен. Полукровка сосредоточенно нахмурился, подёргивая кончиком хвоста. — На ветчину, — наконец сказал он. Эйзен опять вздохнула, тяжело и безнадёжно. — Мы не назовём эту милашку Ветчиной. Пожалуйста, представь ещё что-нибудь. Элиан зашипел. Крыса сначала вздрогнула и уставилась на него, но затем забыла о странном костлявом существе: её гораздо больше занимали почёсывания. — Роуз-2, — после довольно долгого молчания сказал полукровка. — Или роза. Цветок. — Хм, Роза? Розочка? — Эйзен задумчиво окинула крысу взглядом. — Хороший вариант, звучит приятно. Но… слишком обычно для такой необыкновенной малышки, тебе так не кажется? — Не знаю, — проворчал Элиан и отвернулся. — Ну же, последняя попытка, давай! Что выберешь на этот раз, так её и назовём. Только постарайся изо всех сил, пожалуйста. Чтобы жизнь этой девочки началась с замечательной новой страницы. Элиан снова долго молчал и всё пытался представить хоть что-то, не напоминающее картинки с учебного экрана. Рацион, повадки, образ жизни… Нет, не то. Крыса. Животное. Другие похожие животные? Тоже не подойдёт. Предметы? Какие предметы, кроме еды и цветка — единственного, который Элиан смог вспомнить? Ничего не приходит на ум. Ладно, пусть будет самое простое — цвет. Надо представить что-то такого же цвета. Розовое, верно? Светлый розовый цвет, такой называют… нежным. Красивый. Нежный, приятный розовый цвет. Что-то хорошее, что понравится Эйзен. Кварц? Нет. Ягоды? Нет же. Небо? Стоп, почему он подумал о небе? Разве на Земле или других известных людям планетах небо не голубое или чёрное? Впрочем, нет, не всегда. Иногда оно бывает… — Утро. — А? — встрепенулась Эйзен. Ожидание тянулось довольно долго, и она задумалась о своём. — Небо утром. На Земле оно розовое. Назовём её… Утро? — чуть менее уверенно сказал Элиан. — Утро, значит? — повторила Эйзен, посмотрела на крысу и улыбнулась. — А мне нравится. Очень нравится, честно. Ну что, малышка, согласна зваться Утро? Крыса секунду подумала и принялась чесаться пятой или, в зависимости от порядка счёта, шестой лапкой. — Эй, ты теперь Утро! — Эйзен со смехом потрепала зверька по спинке. — Будешь откликаться, а? — Утро, — негромко позвал Элиан. Крыса тут же обернулась и склонила голову набок. Учёная ахнула. — Она запомнила! Ты видел?! Она запомнила своё имя! Ты ж наша умничка! Едва ли крыса могла так быстро запомнить новое имя, но Эйзен выглядела слишком счастливой, чтобы кто-либо решился её разубеждать. Уж точно не Элиан. Он глядел на смеющуюся учёную и думал, что тоже хотел бы уметь смеяться. Но, по крайней мере, он всегда может смотреть, как это делает она. *** Ночью Вавилон погружался в дрёму и полумрак, но никогда не засыпал полностью. Где-то шли разговоры и звучал смех, кипела работа и принимались решения, лязгали механизмы и гудели генераторы, прилетали и улетали корабли и капсулы. Элиан лежал на кровати, привычно сжавшись и обернувшись хвостом. Отдалённые голоса станции напоминали шуршание морских волн. Он о многом успел подумать в эту ночь. Когда он услышал разговор Эйзен и Микса, внутри, немного ниже шеи, что-то больно сдавило. Мысли, дурацкие, надоедливые мысли, которых с каждым месяцем становилось всё больше, заворочались, перетекая одна в другую. Он пытался примерить на себя судьбу маленького эксперимента, брошенного создателем, и понимал, что с ним всё было бы совсем по-другому. Иногда он очень хорошо мог представлять то, чего не случалось на самом деле. А касательно его прошлого это было ещё легче: там ничего не менялось. И Элиан вообразил, как всё происходило бы. Долгие годы в лаборатории отца. Датчики на теле. Боль в разрываемой шипами-выростами спине — боль, которую он не выбирал сам, боль по чужой указке. Безвкусная, одинаковая еда. Холодные стены. Холодные руки. Картинки мира вместо самого мира. День за днём, снова и снова, из года в год, и сломанные рёбра, и разорванные связки, и обломанное острие на хвосте. Вода, запертая в резервуаре из малой лаборатории. Тварь, запертая посреди космоса с единственным живым существом, которое он… Ненавидел? Он никогда не думал, что ненавидит отца. Да и вообще не оценивал своё отношение к нему: это было бы всё равно, что анализировать свои чувства к космосу, ко времени или свету и тени. Отец был данностью, аксиомой, и другого варианта просто не существовало. Элиан не представлял себе, что может быть иначе, и лишь зверь, прорвавшийся наружу, сделавший его злость смертельно опасной, изменил всё. Разорвал на куски мир, в котором Элиан жил прежде, и оставил его наедине с неизвестностью. Но теперь он знал, что всё было не так. С каждым днём, с каждым приказом отца, с каждым переломом он ближе и ближе подходил к грани, за которой не осталось ничего, кроме желания закончить всё это. Уничтожить источник его одиночества и боли. Не было зверя, выбравшегося на свободу, и человека, готового терпеть и дальше. И, похоже, все его попытки примирить одного с другим, заставить работать вместе, оказались попытками примириться с самим собой. Было лишь одно странное, но цельное существо без возраста, которое не являлось ни добрым, ни хорошим. Со временем оно поняло, как всё закончится. Вернее, не закончится. И однажды решило: хватит. Но это ведь... не плохо, верно? Конечно. Конечно, это вовсе не плохо. Элиан не признавал этого, но они с Миксом похожи. В ресёрчере тоже смешались гены разных существ, но он не делит себя на части, в чём-то не согласные друг с другом. Он полукровка. И Элиан — тоже. Не человек и зверь, а кто-то третий, новый и неделимый. Этот кто-то может принимать решения, с последствиями которых обязательно столкнётся, и может меняться. «Никто из нас не рождается личностью, но мы становимся ими». Точно. Он больше не будет разрываться на две части. Он станет тем, кем сам решит быть. Ведь на Вавилоне все решают это для себя, верно? Элиан услышал, как за стеной, в соседнем отсеке, кто-то с грохотом уронил посуду и выругался. С общего этажа, из цеха, тоже донёсся шум: ранние пташки уже явились на работу. Что ж, кажется, он действительно потратил на мысли всю ночь. Но оно того стоило. А на станции посреди бесконечного космоса наступало новое утро.