восемь лет назад дети похоронили дворняжку

вы наказали меня и забыли в углу дайте танк (!) — вы

третья

я поймал тебя, 꼬마별

Всё больное и искалеченное однажды уйдёт в утиль в мусороперерабатывающий завод провинции Кёнгидо. Вспыхнет, истлеет. Перестанет существовать. Феликс, по привычке разжёвывающий медикаменты, как конфеты со вкусом айвы, туда не торопится. Воротник на булавке душит трахею. Феликс мнёт шею, крутится около зеркала. Кожа холодная, будто мятная. Почти как у Сынмина. Феликс чешет волосы, прилегающие к изгибу шеи, кусает губы, нервничает, перебирает складки ткани, сложившиеся гармошкой. Сегодня прохладно. Сегодня паршиво. Сегодня похороны. Глаза потихоньку разъедает сонливый ужас — как же Феликс напуган. До чёртиков и жертвенных ягнят. Если бы ему разрешили напялить оранжевый уродливый свитер, он бы так не боялся, но Бан Чан позвонил среди ночи и попросил переодеться в человеческий лик. А перечить ему глупо. Они идут не развлекаться, а хоронить. — Ты куда? Феликс разворачивается. Женщина с полотенцем на голове растерянно хмурится, но не заходит в комнату. Так и стоит, прижавшись исхудавшим плечом к косяку. Пялится. Думает, наверное, что ей ноги отпилит, если она всё-таки перешагнёт. — У меня друг умер, мама. Я говорил. — У тебя были друзья? Настроение Феликса похоже на переключатель. Сначала хотелось положить голову на коленки мамы и выплакаться, теперь охота вцепиться в полотенце и разбить черепную коробку. Аж тошнит. Блюсти и не блевать, Ликс. — Они и сейчас есть, — выходит почти безболезненно. — Пару дней назад один из них приходил. Хёнджин. — Хёнджин? — Мы знакомы лет девять, мам. — Не помню такого. Который похож на бельчонка? Всё больное и искалеченное однажды уйдёт в утиль в мусороперерабатывающий завод провинции Кёнгидо. Иногда Феликс думает, что маму уже надо везти туда на катафалке. Она выглядит кисло: на щеке вмятины от риса, в котором она уснула по пьяни. Одно зерно липнет к подбородку. Феликс отводит взгляд, вспоминая, как в детстве чуть не перекусил мамину ключицу. Та оказалась удивительно хрупкой. Пожалуй, это единственная нежная вещь в ней. — Можешь надеть папин костюм. — Нет. — Как хочешь. Феликс тихонько скребёт нитки, выбившиеся из воротника на булавке. Катает во рту шарик пирсинга, молчит. Понимает: «Мама меня не знает». Каждые бакалейщики, психиатры и скейтбордисты знают Ли Феликса, а мама — не ебёт. — Не люблю твою комнату, — вздыхает она, скрещивая тощие руки. — Ты постоянно копишь в ней стаканы с соком. А Хёнджин в восторге: и от брусничных напитков, и от тепловентилятора, и от майских рисунков на стене. — Мне нужно идти. — Ты не отпросился, — у неё почему-то всегда плаксивый, девчачий голос. — Я не разрешала. Ты совсем распустился: носишь серьги, красишь волосы, покупаешь карандаши для глаз. Папа бы тебя, выблядка, убил, если бы увидел. Кем ты станешь? Только поёшь и катаешься под машинами. Я в твоём возрасте уже работала ткачихой на швейном заводе, чтобы прокормиться. Если ещё раз попадёшь под колёса или попросишь новый скейтборд — вышвырну. Феликс кровоточит изнутри. Ещё дышит, но не моргает. Зажмурится, и всё выльется, а Чанбин потом засмеёт наперекор упрёкам Бан Чана. Он слегка отталкивает женщину в халате, выкарабкиваясь из комнаты изувеченным мусором. Бросает напоследок: — Мама, я правда очень люблю петь и кататься на роликах. Горло красное. Феликс шагает по бензиновым лужам, прячет пластмассовые пальцы в кармане, трёт веко до электричества под ним. Моргает, моргает, моргает. Над головой сияют полосы от самолётов; они ассоциируются с дорожками кокаина, которые отец втягивал прямо на южнокорейском Уголовном кодексе. Прелестно, ну. Так и задохнулся красными соплями. Феликс потрошит воротник на булавке, стучит по кадыку, вдыхает побольше — и начинает бежать под белыми полосками на небе. Бежит, бежит, бежит. Как на цирковых ходулях, с подгнившими коленями. К подошве липнет фантик. Скрипит при каждом шаге, выбешивает. Феликс упирается локтем в кирпичную стену магазина ковров, злясь, отдирая бумажку и узнавая в ней любимый чупа-чупс Чонина. Тут же оборачивается. — Бу, — Хёнджин с криком выскакивает из подворотни и прыгает на спину. — Я поймал звезду, я словил маленькую звёздочку! Феликс влетает грудью в кирпичи, и кости разрывает смех. Хёнджин высокий и гиперактивный, оттого тяжёлый, — он едва не рушится вниз. Шуршит на ухо болтовнёй, красиво скалится. Слева вырисовывается Чонин. Он грызёт конфету, прижимая скейтборд к груди, и наверняка молится, чтобы не попасть в шторм Хёнджина. У него чувствительная кожа. Его же просто разорвёт. Хёнджин похож на пощёчину по роже реальности. Хёнджин напоминает мезо-ураган посреди леса. Хёнджин прижимается к феликсовому виску и быстро целует. Мягко, аккуратно. Так, что во рту пробивается шёлковый мох. Шепчет: — Я хочу тебя раздеть, — и добавляет громко, для их пятнадцатилетней собачонки: — Джисон ушёл за булочками с маком, а мы рванули за тобой, как только увидели. Я быстро бегаю, обогнал Чонина на скейте. Что ж, я превосходный. Чонин в ответ методично похрустывает липкой палочкой, у него аж челюсть сводит. Интересуется: — Зачем бежал? Феликса перестаёт изрезать. Полоски от самолётов как полоски, трахея совсем не болит, и фантик-то не особо скрипучий. — Просто понял, что опаздываю. — Именно поэтому, — улыбается Хёнджин, — мы решили заскочить за перекусом. Пошли, а то Джисон потеряет нас. Чонин плетётся по правую руку от Феликса, Хёнджин скачет по левую, и всё снова хорошо. — Остались чупа-чупсы? — Нет, — тоскливо врёт Чонин. Хёнджин, прячущий за ухо сигарету, драматично ужасается. Вскидывает руку, кое-как щёлкает по носу Чонина, возмущается: — Если ты прямо сейчас не достанешь манговый чупа-чупс, я приеду на танке и силой заберу. Ой, Джисон. Давно ждёшь? А ты ищи давай, лисёнок. Джисон сидит на корточках около ступенек и жуёт маковый рулет-косичку. Выглядит немножко кислее, чем мама Феликса, но приветливо фыркает: — Йоу. Я почти всё съел. Хёнджин вскидывает голову кверху, к белым полоскам от самолётов, и поскуливает: — Ни чупа-чупса, ни булочки с маком, блять. Идёмте уже, пока этот день окончательно не испортился. — Возле гроба несомненно будет лучше, — Минхо язвит где-то позади, и все вчетвером вздрагивают. — Привет. Минхо анализирует. Он смотрит только на Джисона, вскидывает бровь, под которой разрастается шрам, поправляет край пиджака. Цокает: — Что с тобой? — Бросьте, — вспыхивает Джисон, — всё нормально, но мы жутко опаздываем. Идём-идём. Похороним и напьёмся. Все почему-то забыли куртки. Феликс бежал из дома, Хёнджин в доме и не появлялся, Чонин потерял номерок от школьной раздевалки, Джисон слишком горячий, в куртке Минхо уснули Суни, Дуни и Дори. Бан Чан их прибьёт. Чанбин добавит сверху. Всё больное и искалеченное однажды уйдёт в утиль в мусороперерабатывающий завод провинции Кёнгидо. Феликс надеется, что его друзья предпочтут не умирать в ближайшее время. Он смотрит на затылок Хёнджина. Видит сухие ирисы вместо волос; и лес — вместо нашествия зелёных заколок. Случайно спрашивает: — А как мы хоронили дворнягу? — Не напоминай, — закатывает глаза Минхо. — Я тоже плохо помню, — признаётся Чонин и тихонько катится на скейтборде. Хёнджин щёлкает одной из зелёных заколок, пока Джисон задумчиво болтает: — Мы взяли лопату, подобрали оторвавшееся ухо, спрятались за гаражами и закопали. — Он вдруг скалит кривоватые зубы: — А Феликс плакал. — Ему чуть ногу не отгрызли, — встревает Хёнджин. — А мне ладонь прокусили. — Да не ври, ты сам себя кирпичом порезал. — Йо, я чуть калекой не остался! Они шумят и спорят, чтобы не думать о том, куда все шагают в пиджаках и рубашках. Феликс настойчиво прокручивает ладонь, пытаясь повернуть её на 180°. С Хёнджина сыпятся заколки. Он будто из мультика вылез — ещё и носки сиреневые, с пушистыми цыплятами. Дурацкий Хёнджин. Феликс тайком подбрасывает в его карман баббл гам и сияет. — На метро? — Да. Бан Чана видно издалека. Он что-то рассказывает Чанбину, плавно закуривая. Оба в куртках, разумеется — они же старшие и, вроде как, трезвомыслящие. Бан Чан поднимает голову. Глотает дым, выпускает через нос, вздыхает. Гремит металлическим языком, смотря на Хёнджина: — Сними заколки. — Почему?! Он вздыхает ещё раз. — Люди на похоронах не оценят. Чанбин, забивающий на трезвость и глотающий пиво из женьшеня и риса, отмахивается: — Оставь их, сам же не лучше. — Не пали меня, — беззлобно ругается Бан Чан. Бан Чан, который весь из себя такой: «Не смей надевать оранжевый свитер, Ликс, сними заколки, по-хорошему сними их, Хёнджин, не бери наушники на похороны, Джисон». А сам принёс щенка. Монстр грозно выглядывает из двухцветного капюшона Бан Чана. Лапа свисает. Такая крошечная, почти как игрушка. Или как ведьминский талисман. Феликс трогает её, искрится, позволяет малюсенькой челюсти защёлкнуться на его пальцах. — То есть я своих кошек… — гудит Минхо. — Просто не смог оставить его. Делать нечего. Чанбин сминает банку пива из женьшеня и риса, попадает чётко в мусорку, принимает хлопки и поздравления, и все тащатся в метро. Здесь тепло и неуютно. Феликсу больше по вкусу белые полоски от самолётов, чем потолок, до которого не долетают слюни. Чанбин проверял. — Чё тут всегда так сыро? — Не ной, — Бан Чан стукает по затылку Чанбина, накидывает на него капюшон. Хёнджин приклеивается к Феликсу, приобнимает его, но будто находится не тут. Изучает кого-то. Феликс следит за его зрачками, что скачут между плакатом в вагоне метро и сонливым Чонином. Скейтборд прижат к животу, из-под шапки торчат волосы, выкрашенные дешёвой краской. Кожа с жучьим отливом. Странно. Хёнджин дышит в ухо Феликса: — Мне кажется, он что-то принимает. — Нейролептики? — Или транквилизаторы, — несмело, но тоскливо. — Да, скорее их. — Если вообще принимает, — Феликс шмыгает носом, катает пирсинг во рту. Под подошвами вибрируют рельсы. — Вытрясем правду или стащим рюкзак? Мало ли, вдруг там таблетки. — Попозже нападём, — предлагает Хёнджин. Чонин трёт веки, будто распарывая нитки в ресницах, вяло открывает глаза. Смотрит на Феликса и Хёнджина — те даже не делают вид, что не пялятся в ответ. Все сегодня как в полусне, но Чонину хуже. Он скромно морщится и натягивает шапку до переносицы. Неловко спрашивает: — Вы что-то задумали? — Не-ет, — они всегда синхронизируются, когда находятся близко друг к другу. Бан Чан тоже отрубается. Он всегда так делает: засыпает в вагоне, но чудом очухивается на нужной станции. Вот и сейчас подрывается быстрее всех. Вытаскивает Монстра из капюшона, грустно треплет его лапу. Гремит металлическим языком: — Идём прощаться с Сынмином.         На кладбище так же уныло, мрачно и сыро, как в метро. Только ничего не гудит под ногами. Мертвецы не шевелятся. Феликс любит цветы и косметику, но его тошнит от подсолнухов из пластика и от памяти о накрашенном лице Сынмина. Трупы наряжают. В тряпьё, конечно, которое быстро полиняет и расползётся, но всё-таки одевают, разукрашивают. — Пиздец, — Чанбин держит кулак у рта, его кадык ходит туда-сюда бульдозером. — А это точно не мои галлюцинации? — Нагрезь что-нибудь получше, — просит Феликс, ёжится от прохладного ветра. Чанбину тяжело. Он не из тех, кто болезненно реагирует на каждый нестандартный чих со стороны жизни, и, наверное, был таким потрясённым всего несколько раз за двадцать лет. С непривычки не плачет. Не в курсе, как свыкнуться. Только зубы ноют от силы, с которой Чанбин давит на них кулаком. Сынмина захоронили около часа назад. Взяли лопату, напоказ забросали землёй, украсили пластиковой дрянью. А Феликс плакал. — Вспомним что-нибудь хорошее? — тихо предлагает Чонин. Бан Чан держит руки в карманах, расправляет плечи. Он может только смотреть. Смотреть и кое-как держаться, чтобы не отпинать могильную плиту мыском ботинка. А Хёнджин похож на пощёчину по роже реальности. А Хёнджин напоминает мезо-ураган посреди леса. А из-за Хёнджина у всех на языке распускается шелковистый мох, потому что он распахивает рот со скрипом и деревянным щелчком: — Даже когда Сынмин заикался, а его голос дрожал, он продолжал говорить. И я горжусь им. Бан Чан косится на него, коротко улыбается. Вот-вот растает. — Он носил классные вещи, — вспоминает Джисон, — и я несколько раз брал их без спроса. Минхо сдирает засохший краешек шрама под бровью. Покачивается, флегматично добавляет: — Я наоборот демонстративно съедал его жареные овощи и фруктовые стаканчики. — А как Сынмин играл на гитаре… — Ага, — смеётся Феликс, корябая костяшками слёзы на щеках, — аж уши гноились. Поразительное время: вязаные шапки, под шумок стащенные сигареты из учительской сумки, первые драки. И грёзы. Незапятнанные, животрепещущие. Феликс спрашивает у всех — и за всех: — Мы убьём Уджина? Бан Чан с усилием отрывает взгляд от плиты (так же больно срывают головы). Коротко отвечает: — Да. Когда он озвучивает этот факт, Феликс перестаёт бояться, Хёнджин успокаивающе хлопает Чонина по плечу, а Чанбин говорит: — Я тут узнал, что Уджин всё ещё тусуется с Бэм-Бэмом и Джексоном. Хёнджина страшно передёргивает. Ветер почти отрывает заплаканные щёки. Феликс кладёт подбородок на плечо Хёнджина, царапает взглядом зелёную заколку и замечает: — Влипли. Джексон и Бэм-Бэм. Смотреть на них — значит смотреть в зеркало. Оттого немного пугающе. — Разберёмся с этим не при Сынмине, — наконец рубит Бан Чан, сжимая веки. — Как там было? Мы родились людьми и долго росли побитыми дворнягами. Феликс, чувствуя кровь на руках, признаёт: — И становимся чудовищами. Всё больное и искалеченное однажды уйдёт в утиль в мусороперерабатывающий завод провинции Кёнгидо. Делать нечего. Никому неохота, но всем придётся. Феликс хотел бы, чтобы его заранее сожгли в постели, чтобы нечего было сортировать по мусорным контейнерам, но… Но. — Пойдём за пивом, — Чанбин напоследок трогает пластмассовый подсолнух, едва не крошит лепесток в пальцах. — Бывай, бро. Феликс сразу замечает, что Хёнджин молится. Как глупо — и мило. Дурацкий Хёнджин с баббл гамом в кармане.

* * *

Голубые напитки смешаны с водкой, и в одном из них плавает картофельная пластина. Феликс уронил. Нарочно. Такие мелочи отвлекают Бан Чана, а команде Феликса очень-очень нужно выиграть в боулинг. Награды за триумф нет, но это превосходный повод поиздеваться над Чанбином, Бан Чаном и Хёнджином. Во рту мох. Приятный, мягко колющий дёсны. Обувь для игры в боулинг поскрипывает, стоит наступить на половицы, — очередная отвлекающая деталь. — Бинго, — орёт Джисон под шум разлетающихся кеглей и полуулыбку Минхо. — Синий — мой цвет, не трожьте такие шары. Э-э, Хёнджин, положи на место! Не трожь! Не трожь! Чонин щёлкает драку на дешёвенький телефон. — Пусти, пусти меня, — трагически отбивается Хёнджин; его профиль будто слез с королевской монетки. Он отталкивает Джисона локтем и наспех пускает синий шар по дорожке. — Блин. Блять. Это твоя вина! Джисон безвинно бурлит голубым напитком, прикусывая трубочку, и закидывает ногу на ногу. Он энергичный. Он, в общем-то, всегда такой, но сейчас ему нет равных. Ест, пьёт и играет за троих. А Феликса не проведёшь: он временами натыкается на его кислый взгляд, в котором больше кислоты, чем радужки. — Я отойду, — Хёнджин едва сдерживает бешенство за зубами. — Куда? — Вешаться, — или не сдерживает. Феликс выбивает страйк и, кашляя и чихая, идёт вслед за Хёнджином. Мало ли, вдруг повесится. Боулинговое заведение не блещет изысками: трещит, хрустит, выцветает, осыпается. Туалет такой же полинявший. Феликс успевает звякнуть щеколдой, и Хёнджин молниеносно сгребает его в оледеневшие руки. — Я словил тебя, маленькая звёздочка. — Снова, — замечает Феликс, жмурится, чтобы зрачки не спалило сияние чужого лица. Однажды нежность прорвёт желудок, чтобы выйти боком. Феликс целует первым. Шёлковый мох с языка не отдаёт, но взамен впихивает май и бруснику, как таблетки. Думает: «Даже если Хёнджин решит убить меня, сжечь, изничтожить, а потом, уставший, завалится на пол, я всё равно встану на обожжённые ноги и закрою окно, чтобы ему не было холодно». — Чувствую себя твоим кормом. — Берегись, — улыбается Хёнджин так, что плакать хочется, — я случайно съем твоё сердце. Феликс подставляет шею, позволяя пятнам от поцелуев разрастаться на ней. Не дышит — или дышит настолько громко, что глохнет. Он отдаст Хёнджину всё. Разрешит разорвать горло и лакать кровь из артерии. Пожертвует сердце для сытного завтрака. Уступит имя. Пока Хёнджин аккуратно пожирает его шею, Феликс отдаст ему всё. — Я прищемил подбородок, когда застёгивал куртку, поэтому бросил её в «神메뉴», — клочками говорит Хёнджин. — Обиделся на неё. — Ты можешь ночевать у меня, — Феликс угощает Хёнджина любовью. — И брать мои куртки. В них наверняка есть старые пачки сигарет. В боулинговом заведении происходит убийство ребёнка, потому что Хёнджин упирается лбом в лоб Феликса и перестаёт двигаться. Это обманчивая смерть. Можно даже не прислушиваться — учуять благодарность легко. Она дышит, похрипывает и возрождается. Феликс задирает голову Хёнджина вверх, давит на неё ладонями, прижимается к нему. Слышит: — Ты похож на эльфа, — мягко, наивно, практически в дёсны. — Особенно со своей этой причёской по шею. Раньше у тебя были щёки, а сейчас их нет, поэтому ты похож на эльфа. — Водка стукнула? — улыбается Феликс; раскраснелся весь. Хёнджин скованно кивает, расползается по рукам, гремит дыханием, как погремушкой. И всё же вздыхает: — Пойдём, я усну, если будем сидеть тут. Пиджаки небрежно разбросаны по столу, картофельная пластина до сих пор пузырится в напитке. Пиликает дешёвенький телефон Чонина. Минхо делает на него снимки поношенной обуви для боулинга, своей переносицы, пачки орешков, без присмотра шатающегося Монстра, монстеру. Феликс прикладывает стакан ко лбу. Мозг горит. — Мы продули, Хёнджин, — радостно объявляет Чанбин, покачиваясь на пятках. — Чё делали? — Целовались, — салютует Хёнджин. — Или дрались? — вставляет Феликс, жмёт стакан к глазу. — Уже не помню. Им пора уходить. Джисон до последнего тянет время, прыгает на спину Чанбина, крошит на его волосы пиццу, шуршит цепями на джинсах. Их не растаскивают. Бан Чан оплачивает еду и, укутавшись в куртку с двухцветным капюшоном, сваливает на морозец. Монстр хромает за ним. — Мне нужно вам кое-что сказать, — наконец признаётся Джисон. И Феликс чувствует, как Минхо скашивает. Уличная прохлада кусает нос. Бан Чан курит около мигающей вывески, Чонин задумчиво сидит на скейтборде, Минхо не двигается, пока Джисон хмурится, надувается, говорит: — Мне придётся сегодня уехать. — Зачем? — Брат и отец переезжают в Ульсан. Хотят открыть чайную лавку, — он негорько усмехается: — Правда, из напитков они разбираются только в спирте, поэтому я им нужен. Ну, и мне шестнадцать. Они уверены, что без них я сдохну тут завтра же. — Откажись. — Я пытался. Я пытался, Минхо! — Откажись. — Я тоже не хочу уезжать! — кричит Джисон. — Но что я могу сделать? Мне, типа, стрёмно! Мне страшно! Вы же знаете, что у меня конченый брат. Я могу сбежать к маме, но с ней ещё поговорить надо. Успеть поговорить. — Чудесно, — цедит Минхо. Ага, Феликса скоро наизнанку вывернет чудесами, вырвет в мусорное ведро. Он чешет веко, говорит: — Ты можешь у меня пожить. — И у меня, — кивает Чанбин. Джисон тоскливо поблёскивает глазами. Открывает рот — и жутковато хрипит, когда Бан Чан отталкивает его в стену. Рядом проносится машина. Визжит, тормозит. Джисон, ошарашенный близостью смерти, жмётся к стене, быстро закипает. Чанбин напрягается. Из тачки выползает конченый брат Джисона. Со страшного похмелья: по походке видно. — Садись в машину. — Мы заняты, — поднимает голову Бан Чан. — В машину, — рычит он в сторону раздавленного Джисона. — Собираешь одежду — и едем. У конченого брата Джисона кружок от прикуривателя на подбородке. Подарок Минхо. Два года назад, в свой бездарный день рождения, Хан Джисон приполз в «神메뉴» с вспухшим коленом из-за удара молотком. Не плакал, не корчился. Только трогал чашечку и смотрел на Минхо. Тот быстренько включил джентльмена, ушёл, а вернулся с обожжённой ладонью и маковым рулетом-косичкой. Теперь конченый брат Джисона опасается Минхо, хотя старше его лет на шесть. Плюётся: — Если Джисон сейчас не сядет в машину, я позвоню в полицию и расскажу, что вы спаиваете ребёнка, — он косится на полуотключенного Чонина, — и носите ножи в ботинках. Феликс даже удивляется: — И всё? — Я много чего знаю. А ты, — теперь он смотрит на спокойного Бан Чана, — следил бы за своими шавками получше. Их место у будки. — Заканчивай, — сквозь зубы просит Джисон. — Повзрослей уже. — А не пошёл бы ты нахуй? — агрессивно улыбается Хёнджин. — Повзрослятор, блять. Феликс думает о брате Джисона: «Трусливая овчарка». Овчарка — потому что приехал прямо в скопище дворняг, трусливая — потому что лезть с кулаками может лишь на Джисона. А Джисон только трогает коленную чашечку и смотрит на Минхо. — Я поеду, — говорит он. — Уезжай, — просто отвечает Минхо. Феликс тормошит воротник на булавке, игнорируя долбящееся в череп ощущение проигрыша. Джисон обнимает всех поочерёдно. Мимо проходят люди, шарахаются от них. Конченый брат запихивает себя в машину и немножко трясётся от похмелья. Бан Чан закуривает вторую. Хёнджин аккуратно вынимает сигарету из-за уха, чиркает спичкой. Чанбин втыкает в опустевшую дорогу. — И чё сейчас произошло? — Мы его не отпустим, — задумывается Минхо. И Феликс расплывается в понимающей улыбке, когда тот отпинывает мысль, смачно добивает её и спрашивает: — Есть нож?