восемь лет назад дети похоронили дворняжку

и ночевать с тобой на выжженной земле восьмой — конечности

шестая

кровь от мясного фарша складывается в слово «psycho»

Сигаретный дым режет глаза. Разные, в общем, глаза: Ли Феликса, наполненные магией и пружинами, Хван Хёнджина, однажды сплошь утыканные спичками, Бан Чана, которые ему резали в пятнадцать лет, чтобы укрепить склеру. Шесть зрачков: подслеповатых и расслабленных. — Слушайте. — Давай, — щёлкает зажигалка, — Ликс. — Вы знаете, что делаете глазам массаж, когда трёте их? Бан Чан удивлённо чихает, а Хёнджин улыбается. Стягивает нитриловые перчатки, найденные в тумбочке, в которой он беспечно и беспрепятственно рылся полчаса назад. Садится на край раковины, гладит лист орхидеи, тоже закуривает. Интересуется: — Чанбин не прибьёт нас? — Нет, — отвечает Бан Чан и разгоняет сигаретный дым мухобойкой. — Он сам говорил, что эта ванная комната с видом на вишнёвое дерево — единственное место, где ему нравится курить. — А сколько туалетов в его доме? — Не знаю. Штуки три. Этот самый неприличный и пахнет мятой, потому что принадлежит Чанбину. Его родители сюда не заходят. — Вообще? — Ну, — Бан Чан задумывается. — Однажды Бинни устроил здесь небольшой пожар, когда сжигал какие-то оккультные вещи по наставлению Сынмина. Не помню. Его предки даже не поднялись, а просто позвонили по телефону, попросили выключить гирлянду и лечь спать. Мы потом кое-как приклеили плитку на погоревшие стены, а Чанбин постоянно ругался на греческом. Феликс неверяще кивает и щёлкает по потухшей сигарете. Та летит ровно в слив раковины. Из крана методично капает. По плитке, исписанной фломастерами, хаотично разбросаны ожоговые пятна (от зажигалок — и скуки), а мыльница забита пеплом, таблетками и подозрительными конфетами. Окна чистые, но треснувшие. Мармеладки от цветной пастилы разбросаны повсюду. Такова уж привычка Чанбина — выковыривать всё, что напоминает мозг. Шагает по материнским стопам нейрохирурга; в детстве он препарировал лягушек. — Думаете, я не стану зелёным? — чуть испуганно и чуть восторженно спрашивает Хёнджин. Волосы в краске облепляют череп, перчатки свисают с провода от стиральной машины. Бан Чан прячет сигарету в кровавую бандану и неуверенно пожимает плечами. Феликс говорит: — Зелёный — цвет весны и юности. — Точно. Тебе пойдёт, — поддерживает Бан Чан. Феликсу жалко прощаться с сухими ирисами, что насквозь пропитаны праздничными гостинцами, но ничего не поделать. Хёнджин меняет причёски по щелчку. Буквально — отщёлкивает ножницами или рубит тесаком для мяса, украшает бусами или множеством заколок. Он может вскочить в четыре часа ночи, а в кровать вернуться только под утро с криво остриженными волосами. Феликс знает это. Сам ведь срезал их. — Слушайте, — бухтит Феликс в мокрой рубашке, — раз уж мы вспомнили про огонь. В тот вечер, когда мы забрали Монстра себе, Минхо ведь обошёлся не только ухом Уджина? — Нет, — спокойно подтверждает Бан Чан. Он лежит в пустой ванне и размахивает мухобойкой. — Минхо любит огонь. Был бы у него прикуриватель, он бы более изобретательно разукрасил Уджина, а с обычной зажигалкой это не сработало. Кажется, он немного прожёг ему ладонь. И спину. — И бровь спалил, — вклинивается Хёнджин, чешет волосы гребнем, чтобы краска ровно легла. Курево в воздухе похоже на туман. — Надо было не жечь, а в канаве топить. Так надёжнее — и без запаха. Феликс делает затяжку, натягивает рубашку на голову, пряча глаза, и выдыхает. Ментоловые сигареты холодят зубы. — А к чему вопрос-то был? — Просто я думаю, — Феликс вновь возвращается в наружность из глубин мокрой рубашки, — что мы такого натворили, что Джексон решился на убийство. Бан Чана и Хёнджина прошибает по-разному. Первого от злости, второго от мстительного ужаса. Нервозность, как эпидемия, скачет по каждому. Сначала Сынмина скинули со второго этажа в мусорный контейнер. Он провалялся в банановой кожуре, огрызках и пивных бутылках 오비맥주 примерно двадцать минут, пока Чанбин, вернувшийся со стаканчиками какао и сильно охуевший, не вытащил его. Сотрясение (Сынмина рвало, как собаку), перелом и осколки в бедре. Чанбин потом несколько раз допрашивал библиотекаря, хотя это скорее напоминало потрошение воблы. Сынмин по большей части молчал и блевал. Бан Чан быстро просёк, что дело в Джексоне и Бэм-Бэме: им снова становилось скучно. Тогда-то он и решил поохотиться за Уджином. Он оценил всю его жизнь в одно сотрясение мозга и разрешил Минхо покрыть гарью любые части тела, Джисону — повырезать ножиком, Хёнджину — попрыгать по лицу, Феликсу — поразмахивать битой, будто Богопраматерь своим внуком, а себе — забрать щенка. По мелочи. Крошечные глупости, обернувшиеся литрами крови. Потому что потом их Ким Сынмина задушили держателем для штор. — Мы перестарались? — спрашивает Феликс. — Нет. Мухобойка летит в сторону раковины и сбивает стакан с щёткой, зубной пастой, листьями мяты и хвойной веткой. — Я знал, что они ёбнутые, — говорит Бан Чан, стискивая зубы. — Знал. Стоит только вспомнить мясокомбинат и… — Остановись, — злобно плюётся Хёнджин, чтобы голос не дрогнул. — Я не хочу переживать это ещё раз, ясно? — Прости. Ему правда жаль. Бан Чан — это хороший образ отца. Не актёр, который один раз кончил и исчез, а настоящий папа. Он спокойно даст разорвать себя, чтобы его дети убежали в безопасность под любящий взгляд, который в пятнадцать лет разрезали для укрепления склеры. И курит он как-то иначе. По-взрослому. Бан Чан лежит в пустой ванне весь в дыму, а из-за утреннего света его лицо кажется позеленевшим. Как растение. Даже земля на руках есть — он копошился под вишнёвым деревом, выискивая ключи от дома Чанбина. Те, кстати, висели на оледеневшей ветке. Феликс пережёвывает конец сигареты. Забирается на подоконник, укутывается в олимпийку, пропитанную мятным парфюмом. Немножко рассеивает и курево, и грусть: — Мне одному кажется, что мы будто красим волосы Хёнджина в заброшенной психушке? Солидарное молчание. Феликс врастает виском в окно и всё думает об отзвучавшем Сынмине. Его отсутствие проявляется в деталях: нигде нет йогуртов с дикими вкусами, не мелькают идеально выглаженные брюки, не вспыхивают фокусы с монетками. Это странно. Подыхать, наверное, так же безумно. Если бы умирали Бан Чан и Чанбин, они бы умирали за свою бездарную, бесполезную, незрелую защиту. Если бы умирали Минхо и Джисон, они бы умирали с развесёлой злобой, руганью и простреленными головами. Если бы умирали Феликс и Хёнджин, они бы умирали, крепко взявшись за руки и ни капли не жмурясь. А Чонин умирать не хочет. Он сам сказал. — Кстати, — вовремя возникает Хёнджин, щурясь своему зеркальному отражению, — мы сидим в доме Чанбина без самого Чанбина. Где он? — Выгуливает псов. — Каких-нибудь тибетских мастифов или фараоновых собак? Да? Нет? Они дорогие? — Да, — заторможено кивает Бан Чан, — они очень дороги Чанбину, потому что ему за них платят. Феликс плохо слушает дальнейшую болтовню, смотрит на дерево за окном, гладит молнию олимпийки и тихонько замечает: — Снег пошёл. Он даже не уверен, что сказал это вслух, но рядом с ним тут же вырастают два тела с сигаретами, и их позеленевшие, дьявольские, уставшие рожицы приклеиваются к окну. Такие хорошие. Удивительные — как снег в конце осени. Феликс притягивает их к себе и счастливо смеётся. Наедается ответным смехом, будто мерлузой в томатном соусе, — настолько ярко он чувствует, как забавно дрожат их глотки. — Заберу из спальни Чанбина какое-нибудь одеяло, а то Джисону холодно спать в закусочной под старыми пледами. Хёнджин косится на Бан Чана, изгибает бровь, на которой темнеет пятнышко краски. — А может лучше Джисона забрать из закусочной и принести сюда? — Он сам не хочет, я спрашивал, — Бан Чан наваливается на подоконник, придавливает Феликса; Хёнджин повторяет за ним. — Вчера он всю ночь учился чистить рыбу, а утром вылизал подсобку и приготовил почти вкусные яичные роллы к моему приходу. Сказал: «Это, типа, плата за жильё, круче денег, йоу». Он не так безнадёжен в готовке, как вы. Говорит и нежнейше улыбается. Просто Бан Чан и дети. — Пора смывать краску, — поёт Хёнджин, тушит сигарету и задерживает дыхание, пихая голову в раковину. Феликс помогает избавиться от густой смеси. С волос на запястья стекают чернеющие речки, забираются под рукава мокрой рубашки. Щекотно. Бан Чан наблюдает за ними и делает глотки из не ясно откуда взявшейся кружки. — Ну как? — шуршит Хёнджин, жмурясь под руками Феликса. — Сложно пока сказать. — По шкале до десяти, — допытывается он. — Скажи десять. — Минус десять, — ворчит Бан Чан с подоконника, — в третьей степени. Зажмуренный Хёнджин опирается на раковину, трёт глаза, размазывая чёрную воду, как тушь. Распахивает веки и смотрит на довольного Бан Чана. Хмурится, но тут же скалит зубы: — Ты пьёшь воду для цветов. …или дети и их Бан Чан. — Нет. — Да, — кровожадно смеётся Хёнджин, — я подарил ему эту кружку для орхидей. Лейки-то ему не нравятся, из них долго поливать. — Нет. — Как тебе отфильтрованная вода? Лучше, чем из-под крана? — Я сейчас разорву тебя, Джинни. …или дети и вожак детей. — Фен же не разлетится у меня в руках? — Феликс снимает его с провода от стиральной машины, расчёсывает выкрашенные волосы и слушает сокрушительную перепалку о воде для цветов и девчачьих сигаретах Хёнджина. — Помиритесь, пожалуйста, а то фен услышит и восстанет. Когда перепалка не прекращается, Феликс закатывает глаза и стукает по высушенному затылку. — Ой-ой. — Я же сказал — восстанет. Забей, лучше в зеркало посмотри, а то я устал в одиночку любоваться. Конечно, Хёнджину к лицу тёмно-чернильный цвет. От него даже не пахнет химией. Алхимией, наверное. Феликсу отчего-то становится больно, когда он замечает, с каким недоверием, с какой неловкостью Хёнджин смотрит на свежего себя. Освежёванного, скорее. Наверняка он видит в зеркале мишень для таких, как Бэм-Бэм и Джексон. Он не стесняется шрамов, но тускнеет перед самим собой. Скромно зачёсывает волосы кистью для покраски, ворошит их, скручивает прядь в пружинку. Молчит. Хёнджин меняет причёски по щелчку. Буквально — отщёлкивает ножницами, чтобы выглядело небрежно, вкривь рубит тесаком для мяса, прячет за бусами или множеством заколок. Он ценит себя, но побаивается. А иногда без причины начинает задавливать. Резко, искромётно, но страшно. Бан Чан и остальные дети обычно снимают петлю с его гортани, когда лавируют между хвалой и шутками. Кнут, пряник, дружба. — Красиво, — наконец оглашает Хёнджин, и Феликс с Бан Чаном принимаются его обнимать. — И мне нравится. — Мне тоже. Хёнджин им улыбается. А с губ ползёт благодарность, смешанная с жестокостью, трещинами, грамотными издевательствами и жертвенностью.          Комната Со Чанбина — хранилище. В ней есть все вещи мира: игрушечный Мировой Змей, «Путь мирового воина» от Дэна Миллмэна и мирские заботы. Феликс трижды умудряется запнуться, хотя стоит на месте. Хёнджин перебирает хлам. Бан Чан достаёт из одежды пылесос и кое-как находит розетку; та ютится за стулом на колёсиках, на котором стоит табуретка, на которой шатается груда учебников, пивных банок и кассет. — Жесть, — комментирует Хёнджин. — Не удивлюсь, если где-то здесь стоят капканы. Феликс ворошит скопище дисков. На каждой из коробочек небрежно что-то нацарапано: где-то ярким фломастером, где-то карандашом. Целое кладбище фраз. Феликс останавливается на диске с названием «похмельный_банчан_орёт_8часов.мп3» и решает, что с него хватит необычностей. Чище не становится. Тогда Бан Чан сердито отшвыривает пылесос, бросается на кровать, подминает под себя игрушку, трижды перешитую разными нитками (рыжими, красными и жёлтыми) и застаёт врасплох: — А вы двое встречаетесь? Он смотрит на них от силы секунду. А потом ухмыляется, заламывает руки за голову, закрывает глаза и вздыхает с игрушкой под боком: — Так напугались. Встречаетесь, значит. Хёнджин тоже забирается на кровать и скрещивает ноги. Тёмно-чернильные волосы наэлектризованы. Феликс снимает мокрую рубашку, оставаясь в майке из лиловой ткани, заваливается рядом и говорит: — Ага. — Хорошо, — Бан Чан кладёт сигарету в зубы, но не закуривает. — Я бы не смог. — Что? — Признаться. Встречаться. Всё такое, — он сегодня настолько откровенный, что Феликс и Хёнджин становятся послушными питомцами. — Я ведь даже о Джексоне рассказывать не хотел. Долго настраивал себя, думал: «Целовались и целовались, чего переживаешь, дурак». Но так бы мыслил ты, Ликс, или ты, Джинни. А я всё равно загонялся. Иногда мне кажется, что из-за меня одного случается вся эта хуйня. Бан Чан берёт Хёнджина за запястье, на котором увядают побелевшие шрамы, и болезненно морщится. Становится тихо. У Хёнджина смягчается взгляд. Бан Чан снова позеленевший, как росток горошка. — Чего ты хочешь? — спрашивает Феликс, пока на полюсах обеих щёк расплетаются ямочки от улыбки. От осторожной, детской улыбки. — Тебе нужны объятия? — Нет. — Он отпускает руку. — А то разрыдаюсь. Не хочу при вас плакать. Феликс и Хёнджин переглядываются, кивают друг другу и с разрушительной любовью падают на Бан Чана. Всякий чанбиновский мусор въезжает под рёбра. Синяки от укусов Феликса и поцелуев Хёнджина краснеют, обливаются кровью, как от мясного фарша. И Бан Чан реально плачет. По-своему, по-взрослому, невидимо, схватившись за чужие загривки, зажмурившись. Сухо. Негорько — и не очень долго. — Точно, — хрипит он, локтями расталкивая колюще-режущие предметы на кровати, чтобы ничего не порезало животы, — мы же о вас говорили. Переводит тему, да ещё так грубо. Феликс обнимает его до победного, но всё же отползает к подушке и аккуратно на ней сворачивается. Хёнджин ложится между ним и Бан Чаном. Плечом — к плечам. И бесшовно прирастает. Они болтают ещё полчаса, когда дверь в комнату кто-то таранит. Головой, кажется. — Откройте! Бан Чан лениво перебирает фантики, напевает песню Сынмина и встаёт только тогда, когда слышит собачий лай. — Поверить не могу, — Джисон кое-как перелезает через комнатный хлам, — ты пришёл не на мои вопли, а на зов Монстра. Непростительно, бро, непростительно. — Прости. — Лады. Всем привет. Джисон ходит по комнате в футболке тай-дай, очках-сердечках, заснеженной панамке — и с аквариумом в руках. Сбивает табуретку со стула на колёсиках, трещит о чём-то. Феликс перехватывает аквариум, в котором сверкают кислотные рыбки. Хёнджин тут же прилипает к стеклу. — Где Минхо? — удивляется Джисон, вгрызаясь в яблоко, найденное в неизведанных просторах Чанбина. — Он же всё время шёл за мной. Блин. Я говорил, что проще через окно залезть, так не-ет, мы потащились через весь этот дворец. Потерялся, бедняжка. Я спальню-то нашёл только по запаху сигарет и мяты. Феликс нежно ставит рыбок в безопасное место и предлагает: — Могу ему позвонить. — Даже не думай, — Джисон вытряхивает снег на Бан Чана и Монстра, что улеглись на кровати. — Пусть сам ищет. Он ведёт сюда свою компанию котов, так что прячьте еду и детей. О, Хёнджин, тебе идёт этот цвет. Вот тут немного не прокрасил. Феликс знает, что он не прокрасил нарочно. — Спасибо. — Да не за что. Есть что покушать? Клянусь, если бы Суни, Дуни и Дори бросились на рыб, я бы сразился с ними за еду. Так есть охота. — Подождём Чанбина и пойдём на кухню, — объявляет Бан Чан под жалобный взгляд. — Я бы отвёл вас к какому-нибудь холодильнику, но не помню, где они. — …они? — Тут ещё три туалета, — восторгается Хёнджин. Джисон надевает спортивную кофту Чанбина и копошится по углам комнаты, надеясь, что где-то под хламом есть заброшенный холодильник с роскошными блюдами. Он находит пустую упаковку леденцов, диск Tokio Hotel, молитвенник, старую пачку сигарет, флейту, два ошейника, греческий словарь и скейтборд. Ни крошки. Джисон рычит, разбрасывается вещами, шмыгая носом. — Ты что творишь? Минхо флегматично дышит у двери в чёрной водолазке и очках-звёздах, Чонин дремлет рядом. — О, — удивляется Джисон, — а ты откуда? — Я пришёл и потерялся, — Чонин ставит ногу на свой скейтборд, вяло шуршит колёсами. — Меньше всего я ожидал, что меня найдёт Минхо. — Можешь не благодарить. — Спасибо, правда, я так перепугался. Ещё и кроссовки где-то оставил. Коты вьются около аквариума, а Феликс и Хёнджин отгоняют их коробочками: «музыка_для_с.мп3» и «похмельный_банчан_орёт_8часов.мп3». Монстр бегает по кровати на подросших лапах. На кучу пивных банок и учебников, которые свалил Джисон, падает ещё и пылесос. Грохот стоит зверский. Кассета 2002 года с французским мюзиклом «Roméo & Juliette: De la haine à l'amour» заваливается за комод и почему-то пахнет вишней. Как странно. — Ну и бардак, — Минхо даже не пытается зайти внутрь. Переживает, что переломает лодыжки. — Чанбину точно двадцать? — Зато у него несколько холодильников. — Да ладно. — Минхо аж закашливается. — Я нашёл только одну кухню. Джисон энергично поднимает голову, вылетает из комнаты и приказывает: — Веди. Вся шестёрка вооружается одеждой Чанбина, потому что за пределами комнаты страшный холод. Им приходится поддерживать Джисона, чтобы тот, картинно голодный, не сшиб какую-нибудь драгоценность. Феликс забирает его панамку. Бан Чан молча надевает очки-сердечки. Чонин с трудом катится на скейтборде. Хёнджин тащит аквариум. — А можно спросить, откуда… — Не стоит, братан. — Ладно. — Это подарок. — Понял. Джисон — та ещё оторва. Он будет насмерть биться за стакан молока при непереносимости лактозы, он живёт в закусочной «神메뉴», он ничего не планирует и умудряется выживать со своими безумными выходками, животным любопытством и Ли Минхо под боком. Ещё и аквариум стащил у кого-то. — Мы точняк не выйдем в параллельную вселенную? — Не должны, — неуверенно отвечает Минхо. Кухню они всё-таки находят. И вшестером замирают. Потому что на стуле, спокойно попивая женьшеневое вино прямо из бутылки, восседает Чанбин. Телевизор за его макушкой работает и ревёт какой-то классикой. Истинный психодел. — Проголодались? — заботливо интересуется он. — Мы тут плутали минут десять, — Джисон подбегает к нему и выхватывает бутылку, — даже Бан Чан запутался! Как бы ты объяснял родителям нашу жутчайшую гибель? Они вообще есть? Кто убирает этот дворец? И почему слуги не видят твою комнату, в которой есть всё, кроме холодильника? Ужас, Чанбин, ужас! Ты что, не мог наклеить стрелочки или развесить флажки, чтобы они вели на кухню? Ужас! Но я торжественно тебя прощаю и дарю тебе рыбок. Спасибо за приглашение. Он заканчивает на выдохе, делает три глотка женьшеневого вина и несётся к продуктам. Чанбин мило улыбается. Отбивает кулак Бан Чана, кивая: — Бро. — Мы реально голодные, бро. Хёнджин ставит аквариум подальше от кошек, собаки и криворукого Чанбина. Трясёт волосами, носится за Джисоном. Перед всеми предстаёт его детская скульптура: жизнерадостная и безумная, которая только и делает, что мается дурью. Феликс и впрямь его любит. Хёнджин прыгает на Чанбина, получая в ответ беззаботное: — Отъебись, я тебя умоляю. И не обижается, потому что Чанбин не по-серьёзке. — Давайте займёмся делами, — предлагает Бан Чан, снимая очки-сердечки. — Джисон и Феликс у плиты, остальные помогают Чонину. И в сегодняшний вечер они до конца созреют из-за простецких шуток и откровенностей.        Феликс испачкан мукой и кровью от фарша. Чонин сидит около холодильника и кинжально смотрит в свою домашку второй час, мысленно пытаясь её решить, пока Хёнджин чиркает ответы по химии, Бан Чан спит с открытыми глазами, а Феликс, Чанбин, Минхо и Джисон лепят аппликацию из шишек и картона. Всё ради хороших баллов. — Не могу, — Чонин наконец отшвыривает блокнот и умудряется не впасть в истерику. — Руки уже не слушаются. Бан Чана, конечно, пробуждает чужая тоска. Он скрывает зевок, дотягивается до блокнота, царапает решение в пять строчек и снова отрубается. Хёнджин стирает формулу с тетради, ошарашенно бормочет: — Ненавижу его скорость. — Шах и мат, — лыбится Чанбин с клеем на носу. — Бан и Чан, — поддерживает Минхо, отдирая с пястья труху от шишки. Бан Чан не улыбается, но от его лица так и веет злое превосходство. Чонин совсем скверно выглядит. Если остальные похожи на ростки горошка, то он — раздавленный зелёный жук, что предсмертно дёргает коченеющими конечностями. Феликс уже давно обшарил его сумку, а Хёнджин тайно порылся в телефоне. Пусто. Ни одной подозрительной таблетки, ни капли депрессивных картинок или сообщений. Что заставляет его выглядеть так уныло? Чонин полулежит на Феликсе и спрашивает: — Сколько времени? — Пять утра. — А ровно? Феликс распахивает раскладушку, разглаживая шрам на руке Хёнджина, и тараторит: — Пять утра, девять минут, сорок секунд, луна в знаке Скорпион, лунные советы: сидеть с друзьями в кругу женьшеневого вина, классной аппликации и карт. — Мне пора домой. Чанбин, вычитывающий решение по химии, даже голову не поднимает. — Ты никуда не пойдёшь. — Мама меня убьёт. Я даже не отпросился, так что мне и так достанется. — Не прокатило, — закатывает глаза Чанбин. — Обещай отвечать на звонки. — Хорошо. Феликс бережно упаковывает аппликацию, Минхо кое-как набивает тетрадками рюкзак, Чанбин находит ободранные кроссовки, а Бан Чан напяливает шапку и провожает уставшую собачонку до перекрёстка. Телевизор тихо блюёт классической музыкой. На кухне мешается японская, английская и корейская речь, звучат греческие ругательства, лежит французская кассета и валяются объедки австралийских блюд. Чанбин хвалит Хёнджина за решённую химию. Затем щёлкает пальцами: — Подвиньтесь, мне хочется пообнимать Феликса. Он насквозь пропитан мятой и хвойным парфюмом. Двадцатилетний дикарь, что говорит: — Вам всем надо задуматься о будущем, а то долго так не протянете. — Так — это как? — Безрассудно. По-бесовски. Поняли, короче. Жуть. Бан Чан вскоре возвращается. Говорит: — Давайте поболтаем друг о друге и поспим. Феликс рассказывает о Бан Чане: «Он пытается впихнуть в других побольше заботы, быстро и много ест, хорошо танцует под キングギドラ, совсем не умеет прощать, носит в себе тысячу мыслей, из которых транслирует две, и случайно раздробил Хёнджина чужими руками». Бан Чан рассказывает о Хёнджине: «Он — это секрет в секрете, носящий открытые вещи, разбрызгивающий искренность и сухие ирисы, больше не рыдающий из-за лица, но иногда обнаруживающий себя с пальцами на глотке». Хёнджин рассказывает о Минхо: «Он ест мятный шоколад, запивая его витаминизированной водой, ворчит и ловко меняет храбрость на агрессивность, однажды съебашил яичницу и чуть не умер, охотится на всех без разбора людей, водит за собой кошек, любит огонь и щёки Джисона». Минхо рассказывает о Феликсе: «Он бездумно может упасть в высокую траву и пропасть там, может поцеловать и совершенно не смутить этим, готов делиться объятиями и футболками, способен впечататься сразу и поцелуем, и укусом». Чанбин рассказывает о Джисоне: «Он стачивает мясо со скоростью гиены, веселится как будто пьяный, клёво поёт церковные песни, чудом не попадается на воровстве жвачек и живности, а в конце жизни на нём должны висеть платиновые цепи, а не он — на них». Джисон рассказывает о Чонине: «Он чаще всего скрывает свои чувства, а если всё-таки решается что-то сказать, то начинает плакать; с ним хочется поделиться радостью и разделить будни». А Чонин не отвечает на звонки.  — Я уже скучаю по его печальному лицу, — сонно бормочет Чанбин, втыкающий в телефон. — Может, сгоняем к нему? Его мать ведь не выгонит нас, если мы придём, э-э, с подарками, например. Он задумчиво продолжает болтать, закуривает и гладит хребет сопящего Монстра. Моргает вдруг, хмурится. — А это точно дворняжка? — Тихо, — перебивает Бан Чан. — А вдруг это какой-нибудь ирландский волкодав. У меня был такой, он меня в детстве чуть не раздавил. — Тихо, — дважды шипит Бан Чан, медленно поднимаясь. — Кто-то… — Феликс выбирается из-под рук холодных Хёнджина. — …плачет? Чистейшее проявление неожиданности: Ян Чонин. Весь в слезах и пене изо рта, ковыляющий на мягких ступнях по кухне, бледный и умирающий. Как собака. Всё понимает, а сказать ничего не может. — Блять. Чонин, скорчившись, падает на колени и стукается лбом о кафель. Хёнджин успевает подбежать к нему первым. Он впивается пальцами в его рот, пытаясь его открыть — и с таким же успехом выломать. — Открывай! Открывай, ну же! — Тащите воду! Хёнджин всё-таки распахивает его рот и запихивает внутрь пальцы, выгребая капсулы вместе с красной пеной. — Сколько?! Сколько ты проглотил? Он пытается вызвать рвоту, но Чонин, испуганный до ужаса и сдавленных криков, не даётся. — Почему ты их, блять, не выплёвываешь? — кричит Хёнджин. — Сплюнь, или я зубы выбью! Сколько?! — …много, но это не я… я не сам… Хёнджина яро прошибает. У Чонина полная пасть Лоразепама и каких-то размокших таблеток. Бан Чан держит его за руки, и Чонин глухо, тихонько воет: — Крис? Почему всё размыто? Почему это не проходит? Крылья носа в крови, а слюни разбрызганы по пальцам Хёнджина, подбородку и полу. Из Чонина лезет смерть. Стекает по языку, капает, впитывается в мясо. Телефоны пиликают номерами скорой. Феликс пытается перевернуть Чонина на живот, чтобы он не захлебнулся, но тот крепче окоченевшего трупа.  Сигаретный дым режет глаза. Разные, в общем, глаза: Чанбина, усеянные страхом, зрачки-блюдца Джисона, стёкла глазниц Минхо, Чонина, — неверящие, умоляющие, ребяческие. Чонин смотрит прямо, пока его позвоночник гнётся, а колени дрожат. Из гортани в рот вытекает что-то густое, взбитое с красным, а изо рта — наружу. — …мне страшно, Крис. Чонина несмело сгибает пополам, лихорадит, тщательно изламывает. Боль ходит по венам с бензопилой. Он выплёвывает с капсулой: — …мне страшно, ребята. И умирает. От зверски превышенной дозы средств, используемых при лечении тревожных расстройств. От боли и ужаса. От проглоченного стекла из-за удара бутылкой. Охваченный страхом и дрожащими руками. Любимый не самыми хорошими детьми, но лучшими друзьями. Умирает настолько же быстро, насколько и болезненно. Впрочем, они все умрут, но даже для них какое-то время будет существовать любовь.