Другая история

Задвинув внутрь кораля тяжелые жерди, мустангер искусно отделил от табуна хрипящих и шарахающихся в испуге лошадей одного трехлетку каурой масти. Генри мысленно приготовился к сражению с молодым жеребчиком, чьи черные, похожие на сливы глаза горели бешеным огнем. Однако старания Генри оказались напрасны. Морис оставил его по эту сторону загородки, сам же бесстрашно перепрыгнул через изгородь и с веревкой в руке направился к мустангу. Жеребчик бросился в одну, в другую сторону, пытаясь обойти приближающегося человека, однако мустангер безошибочно предугадывал его намерения и ни разу не дал шанса выскочить из угла, в который тот был загнан. В какой-то момент каурый почувствовал возможность сбежать и бросился в открывшуюся брешь, но лассо просвистело в воздухе, и стреноженный жеребчик тяжело завалился на бок. Мустангер набросил на него сыромятную уздечку и закрепил намордник, затем распустил лассо и позволил лошади подняться на ноги. Едва каурый почувствовал свободу, пережитый страх заставил его всеми силами попытаться сбросить с себя ненавистные ремни. Он высоко подскакивал, бил копытами, рвал и дергал путы, пускался вскачь, насколько позволяло отгороженное тесное пространство, хватал веревку зубами. — Убери жерди! — крикнул Морис. Генри, без единого движения наблюдавший за его работой, торопливо открыл выход. Едва жеребчик заметил это, он ринулся в родную саванну, однако веревка, другой конец которой Морис уже закрепил на прочно вбитом в землю столбе, остановила его. Снова и снова каурый пытался уйти, но веревка не пускала. — Как же сильно он хочет освободиться, — негромко сказал Генри с грустью и восхищением в голосе. — Все любят свободу, — отозвался Морис, позабыв, что обещал себе не вступать с Генри в подобные разговоры. — Но и веревок хватает на всех. — И вас что-то связывает, мистер Джеральд? — смело взглянув ему в лицо, спросил Генри. Морис наклонил голову, пряча лицо под полями сомбреро. — Это неважно, мистер Пойндекстер. Он тут же мысленно проклял себя. Вряд ли существовал лучший способ заставить чувства разгореться, чем недомолвки и тайны. — Когда жеребец немного устанет, я научу вас водить его на корде, — сказал он коротко. — Пока же разрешите ознакомить вас с устройством кораля и с тем, как содержат в нем лошадей. Перебравшись через ограждение, они пошли вдоль него, обходя все три закрытые стороны кораля. Генри внимательно слушал объяснения Мориса, запоминая каждое слово. Однако это вовсе не мешало ему вспоминать о том, каково было выражение лица мустангера, когда тот говорил о свободе и веревках.

* * *

К полудню, когда палящее солнце вынуждает все живое в Техасе искать себе укрытие в тенистых рощах или под крышами хакале, Генри вернулся домой. За обедом он был молчалив и слегка раздражителен, к немалому удовольствию отца и недоумению сестры. Вудли Пойндекстер решил, что сын разочаровался в своей затее и откажется от нее, как только сочтет, что его гордость уже вне опасности. Луиза же ждала от всегда открытого, охотно делящегося впечатлениями брата длинного рассказа, где не раз будет упомянут задевший ее сердце мустангер. Молчание Генри, его скупые и сдержанные ответы ее вовсе не устраивали. Луиза вообразила, что брат поссорился с Морисом — может быть, даже из-за нее. Но ведь тогда он не собирался бы продолжить обучение? Эта загадка не давала Луизе покоя. Когда обед был окончен, она хотела было утащить брата в свои покои для откровенного разговора с глазу на глаз, но Генри отказался, сославшись на усталость и желание отдыха. Луиза отступила, обескураженная столь малым успехом своего маневра, прежде всегда ей удававшегося. Любопытство грызло ее все сильнее. Генри же и в самом деле прилег на кровать в своей спальне, однако благодатный сон даже не думал подступать к его векам. Снова и снова перебирал он события утра. Морис показал себя опытным человеком, со знанием дела рассказывая об устройстве кораля и повадках диких лошадей; но после тех слов о свободе и веревках в его речи и взглядах ни разу не мелькнуло ни единого намека на что-то личное, что выходило бы за рамки обычного урока для новичка. Генри должен был признать, что либо он выдумал существование взаимного притяжения, которое ощущал в их предыдущие встречи, либо мустангер вовсе не тот, за кого Генри его принимал, и ведет какую-то свою игру. В обоих случаях лучшим выходом для Генри было одно: вести себя так же безразлично и отстраненно. Он знал себя; знал, что его искренней, порывистой натуре будет трудно сдерживать движения души, притворяться, заменяя чувство — его отсутствием. Но когда Генри хотел чего-либо добиться, он шел к своей цели с той настойчивостью, которая позволила его предкам сколотить состояние и в любых передрягах сохранять достоинство фамилии. Отправляясь к коралю после полудня, он выглядел совсем иначе, чем утром: в выражении его лица сквозил отцовский характер, а упрямо вздернутый подбородок напоминал о кузене Кассии. Морис почувствовал перемену, но ничем не показал, что она задевает его. Он повторял себе, что добился того, чего хотел, и быстрее, чем рассчитывал. Но этот успех не радовал. Ощущение потери того, что никогда ему не принадлежало, оказалось тяжелее, чем он думал. Генри Пойндекстер уже сумел оставил в сердце мустангера глубокий след, и не стоило надеяться на скорое его зарастание. Как незаметный среди океана травы овраг в прерии, этот след мог быть невидим глазу — но не мог исчезнуть вовсе, тем более что человек, оставивший его, все время находился рядом, постоянно возобновляя свое губительное воздействие на Мориса. Уставший бороться с путами жеребчик вскинулся на дыбы, когда они подошли. Морис отвязал веревку от столба и вывел мустанга туда, где «крылья» кораля позволяли отпустить корду на достаточную длину. Он сам направлял каурого, пока тот, нехотя и недовольно, делал первые круги. Затем он передал веревку Генри, показав, как нужно стоять, как располагать руки, и предупредив о коварстве дикой лошади. Отступив на шаг, он оказался за спиной своего ученика и пристально наблюдал за каждым его движением, готовый перехватить дело в свои руки в случае любой неожиданности. Генри чувствовал, какая сила таится в жеребчике, как натягивает тот веревку, проверяя на прочность, как косит глазом в сторону зеленых просторов на юге. Но рывок веревки каждый раз разворачивал его голову, не давая забыть, что он теперь пленник. Генри пресек уже три или четыре попытки мустанга проявить непокорство и чувствовал себя достаточно уверенно. Казалось, что урок усвоен обоими на «отлично». Но Морис не напрасно предупреждал о хитром и упрямом нраве обитателей техасских равнин. Едва Генри уверился, что все идет хорошо, как каурый взбрыкнул, мотая головой. Веревка обожгла ладони Генри. При каждом рывке она, как бы крепко ни сжимал кулаки юный объездчик, немного выскальзывала, отвоевывая каурому еще дюйм свободы. Генри понял, что проигрывает эту схватку. Он не знал, что делать, силы были неравны. Неужели он потеряет лошадь в первый же день обучения? В этот миг каурый дернул головой особенно сильно, Генри покачнулся и чуть не упал. Морис тут же оказался рядом, намотал на руку свободный конец веревки, перехватил ее другой рукой и с силой рванул на себя. Каурый дернулся еще раз, другой, почувствовал уверенную хватку мустангера и смирился. Покосившись блестящим черным глазом в сторону людей, он пошел по кругу прежним ровным шагом. Маленький бунт был подавлен. — Вот так, — сказал Морис, не сводя глаз с мустанга. Генри не выпустил веревки во время этого происшествия и стоял совсем рядом, касаясь Мориса плечом и локтем. Если бы тот повернул голову, лицо Генри оказалось бы в дюйме от него. Нужно было посмотреть, не сильно ли повреждена кожа на ладонях, и сможет ли Генри и дальше удерживать веревку, но Морис сейчас не мог сделать этого. — Как твои руки? — спросил он, не меняя позы, застыв, словно соляной столб, и от этого чувствуя себя крайне неловко. — Все в порядке. — Дыхание Генри опаляло ему щеку. — Я могу продолжить. — Хорошо. — Морис разжал пальцы и отступил на шаг. Ему понадобилось собрать всю свою решимость, чтобы равнодушно взглянуть Генри в лицо. — Продолжай. Однако никакая решимость не могла заставить его оторвать взгляд от темных волос, небрежно падавших на воротник, от плеч, еще по-мальчишечьи худых, но достаточно широких, от напряженных рук, уверенно держащих веревку. Если бы Генри мог видеть лицо мустангера, никакая сила в мире не заставила бы его и дальше скрывать свои чувства. Но, к сожалению или к счастью, он следил лишь за каурым, уверенный, что Морис Джеральд интересуется им, Генри, не больше, чем проплывавшими над головой редкими облаками. — Как вы считаете, мистер Джеральд, это быстрый конь? — спросил он, когда каурого вернули в загон, к остальным лошадям, и Морис закрывал вход. — Достаточно быстрый, — уверенно ответил Морис. — Лучше многих. — Лучше вашего? — Конечно, нет. — Казалось, сама мысль об этом позабавила мустангера. — Лучше моего Кастро никого нет на сто, а то и двести миль вокруг. — А как же та крапчатая, что вы подарили Луизе? — Я ведь все же поймал ее. — Морис задвинул на место последнюю жердь и выпрямился. — Хотя на стороне охотника на лошадей всегда есть преимущество. Возможно, в обычной скачке на скорость Луна мисс Луизы выиграла бы первенство. Думаю, этим она и пришлась по душе вашей сестре, мистер Пойндекстер. — Первой красавице Луизианы и не подобает иной лошади! — Этот возглас вырвался у Генри сам собой — так привыкли в семействе Пойндекстеров гордиться Луизой. — Вижу, вы очень любите сестру? — Конечно! — горячо подтвердил Генри. — Ее нельзя не любить! Неожиданно тень набежала на его лицо, он понял, кому и что говорит. Даже если Мориса еще не пленила красота сестры, то ждать, видимо, осталось недолго. Иначе зачем бы Морис завел разговор о ней? — Я приеду завтра, мистер Джеральд, — сказал Генри, вскакивая в седло. — Благодарю вас за преподанный урок. Урок коневодства? Не только. Генри благодарил Мориса и за урок владения чувствами, который тот показал ему сегодня. Держать маску оказалось труднее, чем удержать в руках злосчастную веревку, но теперь Генри знал, что справится. Даже Луизе показалось, что брат вернулся более взрослым, чем был утром, но она быстро выбросила эту мысль из головы. Разве можно повзрослеть за один только день?