Ненастоящий джентльмен

      Эрнест медленно поднялся на ноги. Освальд неверяще смотрел на письмо, пока руки его тряслись, а в горле перехватило дыхание. Он вдруг так остро ощутил страх за свою жизнь, и с новой силой забились злость и ненависть к Дилану Валентайну, и Хьюго Рэтчетту, и редакторам «Монтэнвиль Пресс», которые сознательно пускали в печать бесстыдную ложь, роковую для Освальда.       Единственным виноватым был Шон. Именно его палец спустил курок, именно из его пистолета вылетела пуля, именно он заслуживал петли и награду в пять раз больше той, что назначили за бандитов Нолана — за людей, которые годы напролет грабили и убивали без разбора, не жалели патронов и пускали кровь каждому, кто им противился или попросту не понравился. Пальцы Освальда смяли тонкую бумагу.       — Слушай, Уоррен, — подал голос Эрнест. — Тебе надо спасать себя и свою Элизабет. Если вы не соберете манатки и не свалите куда подальше, вас схватят, я тебя уверяю. Около Картенфурта есть постоялый двор, можете пока обосноваться там. Но, — он взмахнул пальцем, — не забывай про свою часть уговора.       — А как же полтысячи долларов за мою голову?       — Я, конечно, тот еще жулик, признаю, но с совестью.       — Спасибо, Эрн, — сказал Освальд и закрыл чемодан.       Эрнест, оглядываясь, оседлал коня и невесело рассмеялся, скаля кривые зубы:       — Похоже, теперь и на меня будут петлю готовить.

***

      К закату они добрались до дома Элизабет, и, очутившись на пороге, переглянулись. Костяшками руки Освальд постучал по двери и через миг затеребил ручку портфеля, непривычно тяжелого, будто бы находились в нем вовсе не письма да деловые отчеты.       Элизабет не отперла, и Освальд постучался снова.       — Элизабет?       Она медленно открыла дверь. В глазах ее стояли слезы, волосы были растрепаны так, будто кто-то пытался их выдрать, и падали на лицо. Эрнест выпалил какое-то ругательство на французском, а сердце Освальда на мгновение замерло. Элизабет словно с трудом подняла лицо и мигом прижала руку к лицу, пряча разбитую губу, вновь потупившись. Локти разодраны, юбка порвана, все колени в синяках и кровоподтеках. Освальд схватил Элизабет за плечи резко и с силой, отчего она пошатнулась, и заглянул ей в глаза.       Элизабет дернулась назад. Освальд растерялся. Она смотрела на него затравленным взглядом, смотрела так, словно это был вовсе не Освальд, а дикий зверь, загнавший ее в ловушку. Она будто не узнавала его. Бледные губы тряслись в беззвучном плаче, движения были резкими и отрывистыми, и всю ее била крупная дрожь. Казалось, еще секунда и Элизабет свалится на пол. Освальд вытянул руку вперед, прикоснувшись к подбородку, и зашептал, не веря собственным словам:       — Все будет хорошо, Бет. Я пришел. Все позади.       Приглушенный плач сменился сдавленным рыданием.       — Они… приходили… час назад… — говорила она, хотя понять что-либо из-за плача было едва возможно. — Я пыталась защититься… Выгнать их… Взяла нож…       — Тише, тише, — успокаивал ее Освальд, гладя по волосам и шее.       — Но они!.. — она закрыла лицо руками и вдруг так пронзительно вскрикнула, что Эрнест вздрогнул и попятился: — Все из-за тебя!       Освальд промолчал, недоуменно и потерянно глядя на Элизабет, разрыдавшуюся еще отчаяннее. В ее мокрых, покрасневших глазах читалась лютая ненависть, словно выплескивающаяся вместе со слезами и возрастающая в сотни раз с каждым всхлипом. Освальд отступил как раз вовремя: Элизабет с кулаками налетела на него, едва не попав по челюсти, но рука ее пролетела мимо, и всем телом девушка навалилась на Освальда, чуть не столкнув его со ступенек.       — Тихо, тихо, стой! — Сколько бы он старался не кричать, все без толку.       — Мерзавец! Чертов… — Слезы заглушили слова, и Элизабет все-таки ударила Освальда в живот.       Но он стерпел боль, прожигающую мышцы, и схватил Элизабет сначала за одну, а затем и за вторую руку. Девушка дергалась, бессвязно выкрикивая оскорбления, и сумела вырваться, взвизгнув:       — В этом ты виноват!       — Успокойтесь!       Сделав рывок, Эрнест оказался между Освальдом и Элизабет, встав непоколебимой стеной между ними. Девушка порывалась оттолкнуть его, но безуспешно. Эрнест заговорил как можно медленнее и ровнее, с упреком, если не презрением, поглядывая на Освальда:       — Кулаки ничего не решат. Хватит. Тихо. Все! Мисс, вы в безопасности, сейчас вас никто не тронет, только пожалуйста, будьте благоразумны, хватит.       Тяжело и громко дыша, Элизабет отстранилась от Эрнеста, спиной припав к стене. По ее щекам заструились слезы, и стал виден синяк, наливавшийся прямо под глазом. Освальд невольно подался вперед, но Эрнест сухо его остановил:       — Отойди, — и заговорил с Элизабет как можно мягче и уступчивее: — Мисс…       — Фриман.       — Мисс Фриман, я вас понимаю, вы пережили ужасное, но прошу, будьте спокойны, все минуло, все позади. Вам нужно отдохнуть. Немедленно. Мы можем пройти внутрь?       Элизабет косо посмотрела на Освальда и, всхлипнув, кивнула. Оказавшись внутри, она сразу села за стол, опершись на него локтями, а Эрнест сел с противоположной его стороны; Освальд остался стоять, прислонившись к стене и сложив руки на груди.       — Мисс Фриман, — заговорил Эрнест, — я знаю, вам больно, вы пережили ужасное, но знайте, что все позади и никто не принесет вам вреда, все пройдет, вы в безопасности…       Все время, пока он говорил, почти тараторя, Элизабет молчала. Когда же Эрнест прервался, чтобы взглянуть на нее, она обратилась к Освальду совершенно пустым голосом, в котором не слышались ни ненависть, ни злость, ни отчаяние, ни мольба, а одна только боль:       — Зачем ты пришел?       Освальд не отвел от Элизабет взгляда, хотя хотел.       — Тебе грозит опасность.       — А я-то не знала! — хрипло крикнула она и схватилась за горло, поморщившись.       — Подождите, мисс…       — Законники придут сюда снова, уже с ордером, и арестуют тебя. Знаю я их схемы. Тебе надо бежать.       — Я… — начал Эрнест, но запнулся. — Вы можете укрыться кое-где. Я могу помочь. Знаю, все так сразу навалилось, но вам нужно спрятаться. — Элизабет с полсекунды смотрела на Эрнеста, а затем закрыла лицо ладонями, шмыгнув носом. Затем убрала руки, сумев сдержать плач. — Если вы хотите выговориться, говорите…       — Ужасные люди… — зашептала Элизабет совсем слабым голосом. — Они… Я… Они требовали выдать его… Тебя. — Она мельком глянула на Освальда и снова потупилась. — Я сказала, что его здесь нет… Они вошли… Один пошел куда-то… В спальню, — ее голос сорвался. — Второй продолжал требовать… Я схватила нож… А он из рук выбил… А потом… А потом!       Освальд сам не заметил, как сжал руку в кулак.

***

      Когда Освальд проснулся, Эрнест все еще спал и имел на то право — стояло раннее утро, солнце только выплыло на небо, сияющее голубизной, и всю эту умиротворенную картину нарушал страшный беспорядок в доме: нож лежал у стены, сверкая лезвием; все без исключения ящики выдвинуты и выворочены наизнанку, и пол был усыпан скомканной одеждой Элизабет, ее юбками и блузками, платьями и рабочими штанами; и во всем этом хаосе Освальд сумел выцепить свою собственную одежду, замаранную и рваную.       Рядом с опрокинутым стулом осколками поблескивала разбитая тарелка. Стол был сдвинут почти к самой плите, под которой валялась уроненная кастрюля, да и по всей кухне то тут, то там лежали раскинутые ложки и вилки, и кое-где и нож с кровью на острие.       Освальд потер ноющую спину и оглянулся на Эрнеста. Негр лежал на диване, подсунув руки под голову, и вид у него был такой спокойный, такой безучастный, словно ни хаос, царящий в доме, ни рыдания Элизабет не оставили на нем ни малейшего отпечатка. Волосатая грудь медленно вздымалась и опускалась, рот был чуть приоткрыт, как у младенца, а грязные ноги поджаты.       Стоило только половице скрипнуть под весом Освальда, Эрнест мигом раскрыл глаза и почти бесшумно поставил босые ступни на пол. Прищурившись, негр посмотрел в окно, зевнул и протянул лениво:       — Красота!       — И не говори, — пробормотал Освальд. — Доброе утро.       — И тебе не хворать. Элизабет уже проснулась?       Освальд пожал плечами, но тут же из спальни появилась Элизабет. Она прошла мимо мужчин к шкафу, из которого наемники прошлым вечером вывалили саквояж, и стала подбирать с пола вещи. Эрнест хитро улыбнулся и подмигнул Освальду, словно ничего вчера не случилось и не он успокаивал и обнадеживал заплаканную и отчаявшуюся Элизабет.       Освальд ретировался в прихожую, где лежали его пояс с пистолетами, карабин, дробовик, сумка с кошельком, часами и другими принадлежностями. Окинув все это взглядом, он задумчиво кивнул — в общем-то, большего ему и не требовалось. Освальд привык путешествовать налегке, а последний раз, когда ему пришлось таскать с собой мешки, пришелся на переезд из Вайоминга в Нью-Стоун. А было это больше двадцати лет назад.       — Нам бы пригодилась повозка, ну да ладно, — внезапно прозвучал над ухом голос Эрнеста. Освальд не подал виду. — Похоже, ехать придется под дождем. Если он, конечно, не пройдет.       Освальд прикрепил кобуру к поясу.       — Ехать придется не по тракту. Иначе нас заметят. Конечно, скакать придется долго…       — Переживем, — ответил Освальд и подался было помочь Элизабет собраться, но та одним только взглядом дала понять, что ни в помощи, ни в его присутствии не нуждается.       — А твоя леди?       — Это скорее ты свалишься с коня, чем она будет жаловаться на долгий путь.       — Боевая девчонка, как погляжу…       — Тебе-то сколько лет, чтобы ее девчонкой называть? — беззлобно спросил Освальд.       — Тут нужно подумать. Когда гражданская война кончилась, мне было десять. Мирный договор вместе с праздничным тортом принесли.       — Вот как. — Освальд удивленно поднял брови. — Неужто под сорок? А ведь не скажешь.       Эрнест засмеялся и потрепал его по плечу.       — В душе мне двадцать один год, а мое тело едино с моей душой.       Дождь наконец ослаб, сквозь серые тучи начал пробиваться солнечный свет, как раз тогда, когда Элизабет вышла из дома, держа в руках саквояж. Освальд приторочил его позади седла, в котором сидел Эрнест, и помог девушке взобраться на Барри.       Пришпорив коней, они отправились прочь от Монтэнвиля.

***

      Когда они подъезжали к постоялому двору, на небе уже появилась луна. Вид гостиницы чуть скрасил усталость, от которой тяжелели веки, а Эрнеста вовсе пробило на улыбку. В самом начале пути он болтал без умолку, по-видимому, пытаясь отвлечь Освальда с Элизабет и развеять напряжение, повисшее между ними. Девушка держалась за седло, стараясь не дотрагиваться до Освальда, глядела под ноги коню и изредка отвечала на замечания Эрнеста. Но очень скоро он замолчал и не заговаривал вплоть до прибытия.       За невысоким забором располагался сам постоялый двор и конюшни. У двери гостиницы стоял щуплый старик с болезненно-желтой кожей и курил. Увидев Эрнеста, он скорчил презрительную гримасу, но при виде Освальда и Элизабет (при слабом свете масляных ламп он не разглядел скрытого под волосами синяка), спешно убрал сигарету и поправил воротник рубашки.       — Здравствуйте! — вскинув руки, сиплым голосом поприветствовал гостей старик.       — Доброй ночи, — сказал Освальд и слез с коня, а Элизабет сдвинула на лоб шляпу. — Вы хозяин гостиницы?       — Что? Нет. Я конюх. Э-э-э, Фрэнсис Блэйк, сэр.       — Генри Римини.       — Очень приятно, мистер… э-э-э… Римини.       — А это миссис Римини и мистер Уайт…       — Оч-чень приятно, о-очень приятно, мистер Римини, — проскрипел Блэйк и покосился на Эрнеста, ядовито ухмыльнувшись. — Давайте я заведу в конюшню ваших лошадей, а вы проходите внутрь, мистер Римини.       Эрнест взял с коня саквояж и переглянулся с Блэйком. Освальд взял Элизабет за руку, хотя та поначалу противилась, и они быстро вошли в гостиницу. Эрнест остался снаружи. Внутри пару встретил полный мужчина лет пятидесяти, со скучающим видом потягивающий виски. Заметив приближающихся посетителей, он убрал стакан под стойку, икнул и лучезарно улыбнулся.       — Gute Nacht, добрая ночь. Артур Дюссандер к вашим услугам. Кто же пожаловал на мой скромный постоялый двор?       — Здравствуйте. Мы хотели бы снять два номера на пару ночей. Один двойной, один одиночный.       — Чудно! Но, — он набрал в легкие воздух, — можно ли узнать Ваше имя?       — Меня зовут Генри Римини, — учтиво произнес Освальд. — А это моя жена, Агата Римини. — Элизабет опустила лицо к полу. — Также с нами приехал мой старый друг, мистер Уайт. Он скоро придет.       — Мистер Римини, миссис Римини, рад знакомству, — говорил Артур, записывая имена в учетную книгу. — Вы приехали откуда-то, полагаю?       — Да, — Освальд взял Элизабет под локоть, и девушка из-под полов шляпы глянула на Артура. — Мы из Нашвилла, Теннесси. Тут проездом. Собираемся в Луизиану, а потом во Флориду, к родителям Агаты.       — Вы очень красивая пара, — сказал Артур Дюссандер, чуть задержав взгляд на девушке, видно, приметив под глазом фингал, но не обратив на это внимания.       Деловитым тоном Артур назвал цену, и Освальд выудил из сумки купюру.       — Мистеру Уайту я ключ передам. Доброй ночи.       Освальд любезно отблагодарил его, взял Элизабет под руку и двинулся к номеру, но на самой лестнице замедлил шаг, отдал девушке ключ и шепнул:       — Мне нужно переговорить с Дюссандером.       Элизабет отправилась в номер, так ничего и не сказав, а Освальд развернулся и на ходу заговорил с Артуром:       — В Монтэнвиле говорили, будто бы Картенфурт был основан немцами… Это правда?       — Да, — живо ответил Артур и провел рукой по животу. — Мои предки с первыми колонистами прибыли сюда из самой Баварии. А когда клятых чокто с чероки погнали на запад, организовались и заделали город. Не хуже Нового Йорка, ей-богу!       — Ага-а.       — Кто бы что ни говорил, но экономический центр штата — это наш Картенфурт. Монтэнвиль только для балов и годится. Но вот если дело касается чего-то по-настоящему стоящего, то это обязательно Картенфурт.       — Недаром говорят, что немцы — нация прагматичная.       — Про всех говорить не могу, но большей частью да. Хотя и не только немцев хватает. Нас уже немного осталось, вытесняют. Неудивительно, в Америке же живем. Страна свободная ж, города открыты… Но на мой взгляд, американцы Картенфурт только испортили. Если вдруг побываете в Картенфурте, сравните, как там центр устроен и как окраина. Центр — это от немцев! Немцы — стержень города. Хотя, наверное, для одного человека исключение сделать можно. Самый богатый человек штата и, наверное, всего Юга! У него даже офис на центральной улице.       — Я слышал, кажется. Вы про Дилана Валентайна?       — Про кого ж еще. Хм, вот… Мистер Римини, я говорил про окраины… Вот только окраины там разные. Вот одна американская, а другая — для дельцов. Вот там Валентайн и засел. Особняк у него, если честно, огромный прямо — дворец, я бы сказал. Белый дом почти. Проезжал я когда-то мимо. Это надо увидеть! Целая достопримечательность! У Валентайна денег куры не клюют, уж поверьте. Вот как на севере хозяйничает Рокфеллер, а у нас за него Валентайн, хотя безо всякой нефти обошелся. Но в последнее время ему что-то не везет, — Дюссандер говорил безостановочно, то ли от скуки, то ли от алкоголя, то ли от природной болтливости. — У меня останавливался один мужчина, который работает на Валентайна, — он отпил виски, — а вместе с ним была его секретарша, блондинка… — Он не сумел сдержать ухмылки. — Рассказали о нем немного. Бедняга… Так вот, она говорила, что у мистера Валентайна сорвалась встреча с каким-то мексиканским партнером, а недавно какие-то пьяные типы брата пристрелили. Сначала жена померла, и тут еще и это. Весь Монтэнвиль на уши поставили, представляете?       — Да, я читал об этом. Отвратительно! — возмутился Освальд.       — Еще в картенфуртской газете напечатали про этот случай. Кошмар какой-то. Еще приметы дали… Говорят, пижон, гладко выбрит, глаза голубые. Примерно тридцать лет, — он смерил гостя оценивающим взглядом. Освальд сверкнул глазами. — Ох, простите, мистер Римини. Я бы ни за что не подумал! Вы человек семейный, порядочный. И голубые глаза много у кого есть. Вот у меня, например.       — Агата от меня ни на шаг не отходит, мне даже в бар не удается отправиться, — со смешком сказал немцу Освальд.       Дюссандер громко рассмеялся и ударил рукой о стойку.       — Если получится выйти из номера без жены, можем по бокальчику пропустить.       — Спасибо, мистер Дюссандер, — вежливо произнес Освальд. — Мне пора. Агата, должно быть, заждалась.       Отвернувшись от Артура и зашагав к лестнице, он стиснул зубы и сжал руки в кулаки. Когда Освальд дотронулся до ручки двери, на первом этаже раздались шаги и голос Эрнеста, с наивной жизнерадостностью спрашивающего, где его друг. Дюссандер что-то сказал, и негр помчался по лестнице.

***

      Освальд стоял у зеркала с бритвой в руках. Ни Валентайн, ни Рэтчетт, ни что-либо еще не занимало его мыслей. Его волновало лишь то, как лучше побриться. Вскоре, махнув рукой, он избавился от усов и щетины и отправился к Элизабет, ладонью потирая гладкую щеку.       До прихода Освальда девушка сидела на кровати, но стоило ему появиться в проходе, она поднялась и стала шагами мерить комнату.       — Хорошее место.       — Угу, — буркнула Элизабет и, остановившись у окна, прошипела: — Прежде чем что-нибудь говорить, спросил бы у меня.       Освальд нахмурился.       — Может, я хотела отдельный номер.       — Я старался соответствовать легенде.       — Легенде! Ну спасибо, теперь я Агата Римини, жена Генри Римини, — презрение захлестывало ее. — Ты не подумал, что я хотела другого?       — А ты не подумала, что у меня не было времени? Когда дело касается легенды, мешкать нельзя. Я в этом профессионал, уж знаю, как это делается. Постарайся понять.       Элизабет долго не находила слов. Тяжело выдохнув, она дрожащим голосом спросила:       — Почему жена?       Казалось, она собирается либо разрыдаться, либо избить Освальда.       — Первое, что в голову пришло.       — Господи… Глупость какая. А ты…       — Слушай, если бы не я, тебя бы арестовали.       — А из-за кого меня хотят отдать под суд? — вспылила она, отвернувшись от окна. Освальд промолчал, Элизабет тоже. Синяк по-прежнему наливался под глазом. Она долго и глубоко дышала, словно готовилась к прыжку под воду, а затем негромко, но четко выговорила: — Я тебя ненавижу.       Освальд все так же молчал. Как бы он не хотел этого признавать, но Элизабет была права.       — Я за завтраком, — сказал он, направляясь к двери. — Тебе принести?       — Да, — ответила Элизабет и села на кровать, закрыв лицо руками.       Освальд вышел из номера и чуть не столкнулся с другим постояльцем. Тот проворчал что-то наподобие «смотри, куда прешь» и фыркнул. Освальд замер. Он точно слышал этот голос раньше, когда возвращался с охоты на медведя, когда у Марко праздновал поимку Нолана — этот ворчливый, хриплый, насмешливый голос. Точно, он узнал этого старика. Арчибальд Килгор. Арчибальд поднял взгляд на Освальда, и его лицо окаменело от ужаса, а затем скривилось.       — Ты…       — Тише, Килгор! — прошипел Освальд, схватив его за плечи.       — Убийца!       — Никого я не убивал! Послушай…       Арчибальд не вырывался, но восклицать не перестал, и потому Освальд грубо потащил в номер Эрнеста. Вчера они договорились, что двери оставят открытыми, чтобы если что успеть предупредить друг друга об опасности. Эрнест вскочил с кровати, когда Освальд с Арчибальдом под руку ввалились к нему. От неожиданности он даже нацелил на вошедших дуло револьвера, но тут же отбросил оружие.       — Это Арчибальд Килгор, мой знакомый, — сказал Освальд Эрнесту на ухо. — Будь с ним обходительней. Объясни ему, во что мы вляпались.       — Мистер Килгор, — затараторил Эрнест, усаживая старика на кровать. По тому было видно, что он готов в любую секунды заорать и наброситься на на преступников, но негр вцепился в его руку стальной хваткой и продолжил говорить.       А Освальду оставалось только наблюдать за ними и следить, чтобы в номер никто не зашел, привлеченный внезапным шумом.