Ненастоящий джентльмен

      — Поезд? Ты дурень?       — Ну да. То есть нет. Короче, поезд! Помнишь, когда мы Нолана ловили, мы обнаружили в ихнем лагере кучу тротила. Нолан хотел его потратить для ограбления поезда. У него была вся информация… И я ее сохранил. — Шон выудил из кармана сложенный во много раз лист бумаги и развернул на столе.       Это была карта, вся желтая и с жирными пятнами. Крупно были начерканы надписи: «Заложить здесь», «Двенадцать тридцать, первое воскресенье сентября», а также обведенный красным карандашом участок с подписью «туннель». Конечно же, Освальд вспомнил эту карту и, смягчившись, поинтересовался:       — А динамит?       — Его шериф Уиллис конфисковал, но мы-то с Харли не дураки и быстро раскопали, куда его дели. Его вроде хотели перевезти в ближний форт, но приказ тогда еще не поступил, и мы этим воспользовались. Ночью перетащили как можно больше и свалили. Кажется, взяли даже больше, чем планировали. Если захотим, можем потом перепродать, но пока это неважно. Ну так что?       — Погоди, первое воскресенье — это первое сентября… А это завтра. Затянул ты с поиском напар…       — Отправку поезда перенесли! — неожиданно Шон ударил кулаками по столу, едва не вскочив со стула, и, когда Эрнест с Освальдом вздрогнули, беззвучно засмеялся. — Как мы с Харли поняли, к пассажирском поезду будет присоединен бронированный вагон Дугласа Болдмана с егошними бумагами, которые точно сможем кому-нибудь сбагрить. Грабим пассажиров, грабим вагон, грабим сейфы, грабим все, что только можно! Громадный куш, понимаете?       Эрнест ударил ладонью по столу:       — Была не была!       — Очевидно, там будет много охраны, — засомневался Освальд. — А значит, шансы на смерть растут. Нас четверо: я, Эрнест, ты и Харли. А их сколько? Пятнадцать? Двадцать?       — Ты помнишь, сколько было человек в банде Нолана? — спросил Шон, вмиг помрачневший. — Дохера, скажем так. А скольких ты прикончил за всю свою, мать его, жизнь? То-то же. А теперь смотри, каков расклад сил: четверо профессионалов против кучки наемников, которые скорее себе ногу прострелят, чем в нас попадут.       — Я в жизни стрелял только сигареты. По молодости.       — Не суть, — отмахнулся Шон, продолжая смотреть на Освальда. — Просто пойми: у них только количество, а у нас навык и гребаный динамит. Смекаешь? Подрываем пути, поезд сходит с рельс, все падают с мест, наемнички валятся на пол, и тут забегаем мы. Окажут сопротивление — убьем, нет — обезоружим и запрем в каком-нибудь вагоне, пусть там себе развлекаются. А далее мы пройдемся по пассажирам и войдем в вагон Болдмана. Деньги, облигации, золото, часы с брильянтами или что там богачи носят, я без понятия.       — Ладно, допустим, — со вздохом согласился Освальд. — В Олд-Крик у местных могут возникнуть вопросы. «А» — куда мы уходим ни свет ни заря, «Б» — откуда у нас столько денег. Нас будут подозревать, а мы и так на волоске от поимки и виселицы.       — Поделим добычу на равные части, когда будем в безопасном месте. Разными путями в разное время доберемся до дома. А это будет уже ночью, и я сомневаюсь, что кто-то будет следить за нами здесь. Все элегантно и просто. Как ты любишь, Уоррен.       Освальд вновь заколебался. Шон заглянул ему в глаза, придвинулся и заключил:       — Третьего сентября мы грабим поезд. Ты еще можешь поразмышлять об этом, но я-то знаю: ты не откажешься. Я тебя сто-олько лет знаю…       — Ладно, к черту, — процедил Освальд. — Если я умру, это будет на твоей совести.       — У нас нет совести, Освальд, — осклабился Шон. — Охотники за головами, преступники — все одно. И где у вас тут можно устроиться на ночь? Устал, как сволочь.       — Есть свободный матрац.       — Отлично!

***

      Освальд и Эрнест условились проснуться пораньше, чтобы как можно меньше людей смогло их увидеть. Даже в будний день мало кто стал бы просыпаться в такую рань, а в воскресенье и подавно, но перестраховаться стоило в любом случае. Эрнест устроился на гамаке и тотчас же заснул; Шон улегся на матрац, потом выбирал, на каком боку ему удобнее будет спать, и, определившись, погрузился в сон.       Элизабет, как показалось Освальду, уже давно спала. Он постоял над ней, думая, как бы лечь так, чтобы ее не потревожить, и аккуратно лег рядышком. Перевернувшись на спину, Освальд закрыл глаза и заснул бы в тот же миг, если бы чья-то рука не дотронулась до его груди. Рука Элизабет. Но он не позволил себе ее скинуть и продолжил лежать так, не шевелясь.       Так он и заснул. Проснувшись, он обнаружил, что Бет так и не сдвинулась. С трудом разомкнув глаза, Освальд взглянул на девушку и аккуратно переложил ее руку на матрац, а сам поднялся, стараясь не шуметь.       Эрнест еще не проснулся — так и посапывал на гамаке. Освальд было подумал, что они оба проспали, и решил проверить, так ли это. Часы показывали без двадцати пять. У Эрнеста оставалось еще двадцать минут законного отдыха. Освальд потянулся и прикинул, стоит ли еще немного вздремнуть, но отмел эту идею и устремился на крыльцо.       В лицо ударил приятный прохладный ветерок, из-за чего Освальд прикрыл глаза и не сразу заметил фигуру в фиолетовом сюртуке, расхаживающую взад-вперед у дома напротив.       Заняться все равно было нечем, и поэтому Освальд, вздохнув, направился к Клайду. Тот, как и в прошлый раз, был очень взволнован и настолько погрузился в свои мысли, что заметил Освальда, только когда тот ступил на порог его дома. Клайд бодро пожал ему руку еще до того, как успел поздороваться.       — Здравствуйте, мистер Уоррен. Или лучше все-таки «Освальд»?       — Как тебе угодно. Ты, как я погляжу, ранняя пташка.       — А, да ничего, — рассеянно отмахнулся Клайд. — Хотя как это — ничего! Мистер Освальд, я просто счастлив! Как можно спать, когда тебя так переполняют эмоции!       — В лотерее победил?       — Ах, лотерея! Освальд, это лучше в стократ! Итак, — он наконец перестал мерить крыльцо, — все началось два дня назад. Я тогда отправил письмо в одно издательство в Картенфурте и, говоря откровенно, совершенно не надеялся, что получу ответ, и потому забыл об этом. А вчера вечером, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь постучали. И вот мне, полусонному, одетому в одну ночную рубашку, вручают письмо с ответом и просят прислать рукопись, а то я тогда, видимо, забыл ее приложить. Или что-то в этом роде… Иногда кажется, что все это мне приснилось. Но рукопись я приложил и немедля отправил в Картенфурт, а теперь не могу заснуть — волнуюсь! А вам почему не спится, мистер Уоррен? — вопрос был произнесен будто бы невзначай, но прозвучал так неожиданно, что Освальд — не подав виду — опешил.       — Сам не знаю, Клайд. Довольно странно. Последние дни намного спокойнее предыдущих. Крайне приятно сознавать, что здесь, в Олд-Крик, никто не пытается нас убить.       Клайд помолчал, а затем вздохнул:       — Знаете, мистер… Освальд… Очень хорошо, что вы тут оказались. Тут тихо, спокойно, тишь да гладь. Прекрасное место. Только мне, похоже, — он горько усмехнулся, — делать тут нечего. То есть тут хорошо, почти отлично, но я не могу избавиться от ощущения, будто я тут лишний. Отовсюду только и слышу: «Странный, странный»… Приехал сюда и сразу стал замечать эти насмешливые взгляды. Видите ли, сюртук мой смешон. Ох, я сразу начал скучать по Монтэнвилю. Там на мой сюртук всем было все равно, как и на меня самого, собственно. Но даже равнодушие лучше этой идиотской насмешливости. Сэр, вы лучше них, этих невеж. Лучше в сотни раз. Вы — первый человек здесь, не смеющийся надо мной. Не считая мистера Катчпола. Ему все в равной мере безразличны.       — Не торопись утверждать. А как же Камилла? Она, кажется, хорошая девушка.       — Камилла? — он сдвинул брови к переносице и почесал щетину. — Не знаком.       — Она невеста Майкла, — подсказал Освальд.       — Точно не слышал, — слегка удивленно ответил Клайд и повернулся к Освальду боком. — Если это так, то мне жалко Камиллу. Майкл — самый худший человек в Олд-Крик. Он, наверное, и над голодающим посмеется и пальцем укажет! — Клайд как бы повторил жест Майкла.       — Клайд, дам тебе совет, — наставническим тоном произнес Освальд, и Клайд подуспокоился. — Не обращай на него внимания. Игнорируй его. Если где-то в Америке есть человек, из-за которого правда нужно волноваться, то это не Майкл. Побереги нервы, они тебе еще пригодятся.       — Спасибо, сэр.       И именно в этот момент Освальд, обернувшись, увидел стоящую в дверном проеме фигуру Эрнеста.       — Клайд, мне пора.       Не добавив ни слова, Освальд потрусил к Эрнесту, а Клайд остался стоять на крыльце и смотреть вслед.       — Ты сходи за пушками и пальто, а я по-быстрому сгоняю за лошадьми.       — Тогда не стой на месте, — ухмыльнулся Освальд и ударил по плечу: — Встречаемся здесь.       Эрнест с готовностью кивнул и помчался к конюшне, а Освальд размеренным уверенным шагом двинулся к кладовке, не оборачиваясь в сторону Клайда.

***

      По грунтовой дороге ехали двое разодетых в черное мужчин — Освальд и Эрнест. До прибытия дилижанса на Гринмайлский мост оставалось около шести часов, и они не считали нужным хоть как-то торопиться, однако Освальд, будто по расписанию, каждые пару миль доставал из кармана часы.       Барри скакал бодрой рысью и довольно пофыркивал. Как сообщал Эрнест, он жевал сено, когда в конюшню заявился негр, и бодрствовал по меньшей мере полчаса. Барри сразу почуял, что ему предстоит очередное путешествие, и радостно заржал, когда его за поводья вывели из стойла.       Рядом с Барри конь Эрнеста, украденный у еврея Гольденберга, казался дохлой клячей. Эрнесту приходилось часто подгонять его, чтобы тот шел вровень с Барри, а лошадь спотыкалась и всячески показывала, что к галопу не привыкла. Но как бы еврейская кляча не тормозила путников, времени у них имелось предостаточно.       — Этот поворот или следующий?       — Вроде этот, — пожал плечами Эрнест. — А если нет, то потеряем минут пятнадцать. Не критично. А может, все-таки не этот. Запамятовал я.       — Нет, ты прав. Этот самый. Кажется, я пару месяцев назад здесь проезжал.       — Что-то далеко от Монтэнвиля тебя тогда занесло.       — И не говори. Уже не припомню, откуда тогда ехал: то ли от границы, то ли от… Не помню уже. Уверен лишь в том, что никого в тот период не ловил.       — А я-то думал, что ничего, кроме преступников, не может выманить охотников за головами из своего гнездышка. А ты прямо-таки путешествовал!       — Или все-таки ловил. — Освальд многозначительно посмотрел вдаль.       — Значит, солидную сумму предлагали, а? Я прав?       Освальд не ответил. Что-то вдалеке привлекло его внимание. Поначалу он просто что-то высматривал, прищурившись, затем его глаза округлились, а зрачки сузились, и он, бледнея, проговорил:       — Нам ни за что нельзя здесь поворачивать.       Эрнест непонимающе взглянул на Освальда, а затем перевел взгляд на поворот и оцепенел. Освальд мог поклясться, что, умей негры бледнеть, Эрнест бы стал белее своих костей. Меньше чем в четверти мили от преступников виднелись фигуры всадников. За годы работы Освальд научился определять, что за человек перед ним, только лишь по силуэту, а те люди не были похожи ни на простых путников, ни на охотников за головами, и в голову Освальду пришла только одна версия: «Агенты».       Но возможность улизнуть была. Освальд и Эрнест заметили зеленорубашечников, но те их — нет. Преступники погнали лошадей карьером. Еврейский конь изумился внезапной смене скорости и воспротивился, но быстро подчинился, видимо, переняв переживания Эрнеста. Освальд сжимал поводья так сильно, что пальцы заболели, и почти не мигал, прикрыв глаза из-за хлынувшего прямо в лицо ветра. Барри сильно опережал коня Эрнеста, но тот старался не отставать.       А зеленорубашечники все еще могли увидеть скачущих у них перед носом преступников, но решительно не трогались с места. Надежда остаться незамеченным наполнила разом и Освальда, и Барри, и они резко ускорились, оставляя Эрнеста позади. Когда Барри вконец выдохся и преступники поравнялись друг с другом, люди Рэтчетта были далеко позади. Волосы у Освальда были мокрыми от пота, а дыхание — жадным и отрывистым, словно он сам пробежал без остановки несколько миль, а не проскакал на Барри. Тот тоже сильно устал и спотыкался даже чаще, чем жеребец Эрнеста.       — Твоего Барри на дерби отправить было бы нестыдно!       — Ага.       — И вообще, — задумчиво продолжил Эрнест, — мы были неправы насчет поворота. Все-таки нам нужен следующий. Вот теперь заворачивай.

***

      — А который час, Освальд? — спросил Эрнест, лежа на траве.       — Одиннадцать пятьдесят, — ответил Освальд с зевком. — Зря мы карты не взяли.       — Что сейчас-то об этом говорить. — Эрнест поднялся и потянулся к биноклю. — Скоро нам будет не до карт.       — Да уж, — пробормотал Освальд и взглянул в сторону лошадей, мирно щеплющих траву неподалеку. — Представь, как там Бет с Шоном.       — О-о, а ты представь, какую трепку тебе задаст Элизабет, когда вернемся. А Шон! Кажется, он ей не понравился, а? Перегрызутся в наше отсутствие.       Освальд ничего не сказал, лишь кивнул и мысленно начал повторять заученные фразы на испанском, а затем и вслух. Эрнест, расслышав бормотание, положил бинокль и подпер голову рукой, полежал так пару секунд и перевернулся на спину.       — Напомни, как будет «молчи» по-мексикански?       Освальд коротко рассмеялся.       — Тут надо грубее. Мы не галантные и благородные Робины Гуды, а злобные и неграмотные мексиканцы, потому надо говорить не «молчи», а…       — «Заткни пасть»?       — Да, именно так. Хотя это, думаю, можно сказать и по-английски. А по-испански нужно ругаться, и ругаться грязно… — он напряг память, вспоминая, как выражался Марко, и проговорил: — Что-то вроде «чунго» или «каброн». Или «исъерра эль пико».       — А что это значит?       — Без разницы, — махнул рукой Освальд. — Главное — тон. Из-за него даже «амиго» будет звучать как оскорбление.       Он вновь проверил время, поднялся и зашагал к лошадям, бросив Эрнесту:       — С минуты на минуту покажется дилижанс. Следи за мостом. Я пока отвяжу лошадей.       — О’кей, босс, — живо ответил Эрнест и схватился за бинокль.       Почувствовав приближение хозяина, Барри поднял голову, продолжая жевать траву. Освальд провел рукой по гриве коня, улыбнувшись, когда тот довольно фыркнул, вытащил из седельной сумки овсяное печенье и протянул Барри. Тот, проглотив траву, принялся за печенье. Освальд похлопал коня по шее и отвязал сначала его, а затем и коня Эрнеста. Лошадь Гольденберга недовольно заржала, когда Освальд потянул ее за поводья.       — Едет! Дилижанс едет!       Эрнест, забыв про бинокль, метнулся к лошадям. Освальд, не теряя ни мгновения, вскочил на Барри, натянул на лицо белую бандану и выхватил из седельной кобуры «Фарго». Барри нетерпеливо заржал и стукнул копытами, поторапливая Освальда, но тронулись они, только когда Эрнест занял свое место в седле. Пришпорив коня, отчего тот испуганно поднял передние ноги, он воскликнул:       — Вперед! Avant! — и ринулся с холма.       За ним помчался Освальд и быстро перегнал. Дилижанс только-только подъезжал к мосту, а охраны видно не было — все согласно сведениям Эрнеста. Сама повозка выглядела даже лучше, чем ее представлял Освальд: дороже, крупнее, нагруженней. Кучер вел упряжку с четырьмя лошадьми, тянущими дилижанс с двумя массивными сундуками на крыше, небольшим сейфом сзади и сидящими внутри людьми.       Кучер заметил едущих прямо навстречу повозке всадников и притормозил, но полностью не остановился. На его лице отразилась тревога, и он повернулся к пассажирам. Колеса дилижанса застучали по мосту одновременно с копытами Барри.       — Останови лошадей, каброн! — грубым голосом крикнул Освальд, явно переигрывая, и нацелил «Фарго» на кучера.       И тут Освальд понял, зачем кучер поворачивался к кабине. Совсем не ради того, чтобы обреченно поглядеть на пассажиров, а ради ружья. Кони в упряжке затормозили перед Освальдом, испуганно заржав, и кучера тряхнуло. Он едва не потерял равновесие, но не выпустил ружье из рук.       Вид у кучера был воинственный, но унять дрожь в руках он не смог — боялся стрелять. Освальд зарычал:       — Убери пушку, чунго!       Не дожидаясь ответа, он спрыгнул с Барри, взял ружье за ствол и отвел в сторону. Кучер потянул оружие на себя, рявкнув:       — Нет! — и выстрелил.       Пуля пролетела мимо головы Освальда. В ушах зазвенело, но он продолжил сжимать дуло. Кучер сверлил преступника свирепым взглядом, тут же наполнившимся ужасом, когда Освальд выставил перед его лицом легкий «Фарго». Палец его лежал на спусковом крючке, но стрелять Освальд не собирался.       Подоспел Эрнест. Освальд дернул головой в сторону сундуков на крыше, и негр, кивнув, спрыгнул с коня и ловкими прыжками залез на верх дилижанса.       — Отдай пушку, каброн недоношенный! — повторил Освальд и вырвал из трясущихся рук извозчика ружье. — Сиди смирно. Иначе сдохнешь. А теперь заткни пасть! Исъерра эль пико!       Кучер закивал, и Освальд выговорил:       — Хороший мальчик.       Эрнест на крыше отпер первый сундук и разочарованно выдохнул. Освальд искоса посмотрел на него, желая спросить, что там, но не успел и рта открыть, как Эрнест достал и показал белую сорочку. До Освальда дошло — это багаж. Эрнест кинул сорочку обратно и развернулся ко второму сундуку, засунув в замочную скважину отмычку. Любой грабитель на его месте просто сломал бы замок рукоятью револьвера и не стал тратить драгоценное время на возню со взломом, и Освальд хотел было поторопить Эрнеста, однако тот справился с задачей куда быстрее: раздался щелчок. На лице Освальда проступила улыбка, не видная за банданой.       Открыв сундук, Эрнест присвистнул и принялся энергично что-то перекладывать в сумку. Освальд подумал про деньги, но убедился, что это не так, когда в руках Эрнеста что-то блеснуло. Почувствовав, как свирепо дышит извозчик, он бросил ружье с моста. Кучер возмущенно вскрикнул и умолк, побелев.       Решив, что у пассажиров тоже что-то могло быть, Освальд нацелил «Фарго» на первого попавшегося человека и грубо приказал:       — А ну давайте деньги, каброны, а то перестреляю к чертям собачим!       Сидящая в дальнем углу кабины женщина возразила:       — Все деньги в сейфе! — и приложила ладонь ко рту.       Мужчина по соседству заворчал. Освальд двинулся к сейфу. Бесцеремонно ударив замок прикладом, он открыл дверцу и свистнул как можно громче. В глаза бросились толстые свертки купюр, зеленые, как изумруды, а на них расположились мешочки с мелочью.       Освальд торопливо начал засовывать деньги в сумку и задумался, хватит ли в ней места.       Аккуратно перебирать каждый сверток и укладывать все в сумку заняло бы слишком много времени, которого и так было в обрез — охранники уже появились за поворотом, карьером мчась к дилижансу, — поэтому Освальд, осторожно оглядываясь, сгреб все содержимое сейфа в сумку, что-то просыпая на мост.       Освальд рванул к Барри. Эрнест тоже увидел охранников и, ловко спрыгнув с крыши, забрался в седло. Лошадь его негодующе заржала.       Охранники уже выставили винтовки перед собой, и прогремели первые выстрелы. Преступники машинально пригнулись — пули их не задели. Освальд пришпорил Барри, и тот, быстро сообразив, в насколько неприятную ситуацию попал, устремился прочь. За ним поспешил Эрнест. Охранников должен был задержать вставший посередине моста дилижанс, и это давало преступникам небольшую фору. Пальнув в сторону преследователей и не попав — пуля угодила в повозку, и пассажиры в кабине вскричали, — Освальд поскакал дальше.       — Что забрал, амиго? — спросил он Эрнеста.       — Ожерелья, браслеты, часы, даже золотые монеты… Чего только у этих богачей нет! Зачем все это с собой возить?       — Ничего, еще накупят, — усмехнулся Освальд, и шляпа слетела с его головы.       Испугавшись, он инстинктивно обернулся и увидел охранников. Дилижанс они, видимо, обогнули очень быстро, раз сейчас находились не у моста, а в добрых тридцати ярдах от грабителей.       — Сворачивай!       Они свернули с пути и устремились вниз по холму. Теперь расстояние между преследователями и преступниками удвоилось и продолжало расти. Количество охранников позади уменьшилось — кто-то, должно быть, остался сторожить дилижанс.       Освальд снова завернул и погнал Барри вверх по холму. Охранники стали стремительно приближаться, но не только из-за того, что набрали скорость — конь Эрнеста стал выдыхаться. Поднимаясь, он отстал от Барри, что Освальд заметил отнюдь не сразу, а только когда добрался до вершины.       Скакать дальше без напарника — все равно что убить. Так решил Освальд и вскинул «Фарго».       Пристрелит он врага или просто ранит — неважно, хотя убивать Освальд никого не хотел. Закрыв один глаз и вдохнув, он навел прицел на первого попавшегося наездника и выстрелил. Пуля настигла его быстро: через миг наездник выронил оружие и схватился одной рукой за другую.       Преследователи сразу придержали коней. Злорадство вскипело внутри Освальда, но улыбнуться он не мог: каждый мускул его тела, в том числе и лица, был напряжен до предела, губы поджаты, а брови сведены к переносице. Точно в тот момент, когда Эрнест поравнялся с Освальдом, он опрометью метнулся наутек.       — Ты слышишь? — окликнул его Эрнест.       — Да.       Где-то неподалеку слышался свисток поезда.       Они въехали на грунтовую дорогу, которая, как посчитал Освальд, должна была вывести их к рельсам. Если удастся прошмыгнуть по ту сторону до того, как проедет поезд, то погоне настанет конец бесповоротно. Иной исход Освальд не рассматривал.       Каждый новый выстрел был все более точным, и вскоре случилось первое попадание. Конь Эрнеста жалобно заржал.       На пути показались рельсы, а немного в стороне — поезд, ревущие двигатели которого издавали такой шум, что тот, казалось, полностью поглотил звук выстрелов.       Кляча Эрнеста стала отставать от Барри. Освальд стиснул зубы и направил «Фарго» на всадников. Выстрел прозвучал и потонул в реве двигателей.       Эрнест ударил коня поводьями и рявкнул:       — Быстрее, тварь!       И тварь услышала. На последнем издыхании она проскочила прямо перед поездом. Эрнест нервно засмеялся, судорожно хватая ртом воздух и смахивая со лба пот. Освальд поскакал прочь от железнодорожных путей на одной скорости с раненым конем и не забыл крикнуть:       — Привет от Теда Вульфа, каброны!

***

      Надеяться, что преследователи просто так от них отстанут, было бы крайне опрометчиво. Освальд знал это, и потому трусил по дороге, постоянно меняя направление движения. Проехав так пару миль, они остановились, но совсем не из-за того, что решили, что они оторвались, а из-за коня Эрнеста.       Когда преступники замедлились, чтобы дать и лошадям, и им самим передохнуть, еврейский жеребец стал не то чтобы спотыкаться — даже Барри, привыкший к большим скоростям, спотыкался, — а валиться с ног. Эрнест едва управлялся с раненым конем, а Освальду приходилось беспрерывно придерживать Барри, рвущегося вперед. Вместо бодрого галопа они двигались едва не шагом.       Спустя минут десять Эрнест приостановился, чувствуя неладное, и слез с лошади, и только он это сделал, как она, покачнувшись, с негромким ржанием грохнулась на дорогу.       Освальд вскинул брови, хотя нисколько не удивился, и спустился к полумертвому коню. Именно полумертвому: он еще дышал, дергался, но встать никак не мог. Освальд покачал головой и осмотрел ранение, которое они поначалу воспринимали несущественным.       Бедный конь, принадлежавший не законнику, не какому-нибудь ковбою, а доктору Гольденбергу, горожанину, не привык ни к резвым маневрам, ни к беспрестанным выстрелам, ни к боли от пуль.       — Добей него. Пусть не мучается, — спокойно и ровно произнес Освальд.       — Знаешь, — начал Эрнест и остановился. По нему было видно, что он хотел привести какие-либо доводы против, но попросту их не находил. — А я к нему привязался.       — К лошадям быстро привязываешься.       — А я ведь ему даже имя не дал, — отстраненно проговорил Эрнест и сурово посмотрел на Освальда. Затем подошел к раненому, достал из седельной кобуры «Фарго» и с холодной решительностью кивнул. Его голос дрогнул: — Я назову его Луи.       Молчание затягивалось. Эрнест тихо произнес что-то по-французски и навел дуло «Фарго» на голову Луи и зажмурился. Тишину разорвал грохот выстрела.       — Маскировку спрячем в кустах, — глядя на коня, сказал Освальд. — Поедешь на Барри.

***

      В Олд-Крик они въехали только поздно вечером, когда солнце уже почти зашло за горизонт, а небо окрасилось в розовые и оранжевые тона. Барри медленно плелся к конюшне опустив голову, но встрепенулся, когда Эрнест спрыгнул на землю и, глубоко вдохнув прохладный сентябрьский воздух, сказал Освальду:       — Давай я тебя снаружи подожду, а ты отведи Барри.       — Тогда возьми сумку.       Из салуна доносилась громкая музыка. Звучало фортепиано, слышалась скрипка, гремела труба. Через миг инструменты притихли, и до уха Освальда донесся звонкий женский голосок, вдруг заглушенный аплодисментами. Постояв недолго, Освальд двинулся дальше и без разговоров оставил Барри в конюшне.       Эрнеста заинтересовала музыка из салуна, и было решено заглянуть туда — они не спешили. Освальд не ошибся: будто бы весь Олд-Крик собрался в одном месте. Одни танцевали, другие сидели за столиками и внимали музыкантам.       Когда стих последний аккорд, раздался веселый и живой голос Майкла Катчпола:       — Спасибо!..       — Пошли отсюда, — сказал Эрнест.       В минуту они добрались до дома. Освальд по привычке заглянул в окно, но увидел только Шона, развалившегося на матраце и полуприкрытыми глазами глядящего в потолок. Он только приподнял голову, когда преступники вошли, и бросил:       — Наконец-то.       — А где Элизабет?       Пока Освальд подозрительно осматривался, Эрнест бесшумно прошел в столовую с сумками за спиной.       — Да хрен ее поймет. Проснулась, спросила, где вы, потом ушла куда-то, пришла, снова ушла и не вернулась. А, она еще немного денег захватила, кажется. А вы где были?       Освальд пропустил вопрос мимо ушей:       — То есть она, зная о чертовом розыске, пошла черт пойми куда и до сих пор не вернулась? И тебя это вообще не волнует?       — Ну, нет, — усмехнулся Шон.       Нездоровый блеск его глаз только сильнее встревожил Освальда       — А ты не подумал…       — А ты на мой вопрос не ответил.       — Да подождет оно! — вскричал Освальд. Шон только вскинул брови. — Черт ее возьми!       — Неужто переживаешь за нее, а?       — Нам за себя надо переживать, — с каждой секундой голос Освальда наполнялся злобой. — Если она сбежала…       — Да не сбежала она. Она только одну маленькую стопочку взяла. Если б захотела пропасть, взяла бы все да платьице прихватила. Так где вы были?       Освальд с трудом успокоился.       — Грабили дилижанс.       — Ну и ну! — Шон подорвался с матраца, схватившись за больную ногу, и захохотал. — И это, по-твоему, важнее девчушки?       — Еще хоть слово про нее, — взревел Освальд, — и я тебе шею сверну.       — Ладно тебе кипятиться. А чего ты негра одного с деньгами оставил? Веди, показывай!       Освальд не знал, о чем и думать. С одной стороны, он соглашался с Шоном. Она не могла сбежать. Он не мог в это поверить. У нее было множество возможностей это сделать в прошлом, когда они были в гостинице или прятались в лесу. Более того, весь день, который Освальд с Эрнестом провели в обществе Катчполов, был в ее распоряжении, и если она, отчаявшаяся, не ушла — значит, она и не хотела. И не могла. Однако мысль о предательстве зудела в голове Освальда, исступленно вертелась в сознании, мешая думать и говорить, а злоба — и на Шона, и на Элизабет, и на весь штат вместе с его законниками и бандитами — не утихала, а тихо кипела, не давая покоя.       Они вошли в столовую, где Эрнест раскладывал купюры по одинаковым стопкам. Сумку с драгоценностями он еще не открыл, чем сразу заинтересовался Шон.       — А что там?       — Блестяшки, — поднял голову Эрнест.       Шон спросил что-то еще, но Освальд его не услышал. Острый его слух различил шаги в главной комнате и тихое поскрипывание пола. Освальд миновал смежную комнату и замер в дверном проходе, увидев Элизабет. На плече у нее висела сумка.       — Ты где была? — сказал Освальд громче, чем следовало.       — Ездила в Сен-Валлей, — ответила Элизабет как ни в чем не бывало.       — Кто тебе…       — Послушай…       — Молчи. Ты, черт тебя раздери, понимаешь, что в город соваться нельзя ни в коем случае? И что по всей гребаной округе разбросаны патрули?! Тебя это не волновало?       — Ты бы лучше сначала послушал! — крикнула Элизабет в лицо Освальду и всучила сумку. — И вообще, почему это? Почему тогда вы ездили за мистером Лонгером?       — При нас было оружие. А ты беззащитна. Ну давай, говори. — Освальд перевел дыхание и отошел к стене, опершись спиной. Лицо его разгладилось, хотя было напряжено. Уголки губ подрагивали. — Я тебя слушаю. Рассказывай.       Элизабет старалась говорить спокойно:       — Сначала я хотела купить нам лекарства и бинты. Вы же постоянно высовываетесь где ни попадя, а раны латать надо…       — В Олд-Крик есть доктор.       — А доктор уехал. — Элизабет едва сдерживалась. — Поэтому я решила пойти в Сен-Валлей. Нет, не пешком, я не дура. Я за небольшую плату договорилась с кучером, чтобы он подвез меня. Потом я купила лекарства, немного еды вдобавок и пошла уже пешком. Припасы в Олд-Крик доставляют раз в три дня, я спрашивала у извозчика. Но меня подвезла одна семья…       — Понятно, — остановил ее Освальд. — Спасибо. Но будь осторожна.       Злоба стихла окончательно, лишь остатки напряжения звучали в голосе.       — А теперь ты мне скажи, куда вы пропали утром?       — Мы грабили дилижанс.       Девушка вытаращилась на Освальда, как на дурака, с самым искренним недоумением и возмутилась, подойдя к Освальду почти вплотную:       — То есть мне и шагу нельзя из Олд-Крик ступить, как я сразу виновата, а вы с Эрнестом по всему проклятому штату с винтовками наперевес гоняете?       — Мы…       — Вы круглые идиоты!       Элизабет смолкла, подбирая слова и так их не найдя.       — Тебя это никак не касается.       — Как же, — Элизабет криво усмехнулась, не глядя на Освальда, — конечно, не касается. Будто бы меня вообще что-либо касается.       После недолгой паузы она добавила раздраженно:       — Прощения бы хоть попросил.       — Ну уж извини, — пожал плечами Освальд и, придав голосу учтивость и мягкость, прибавил: — Может, посмотришь на деньги?