Ненастоящий джентльмен

      Все то время, пока преступники выжидали удобный момент для отхода к хижине, Освальд желал только одного: не видеть Шона. В памяти всплывали трупы с искаженными от боли лицами, лужи крови, испуганные лица пассажиров, ошметки улыбчивого Харли… Но это осталось в прошлом, а Шон — нет, и его безумный блеск в глазах и пугающая ухмылка не давали Освальду покоя ни на секунду. Каждый раз, когда он чувствовал на себе его тяжелый взгляд, начинал судорожно оглядывать все вокруг, лишь бы не заметить мельком силуэт Шона: деревья, поваленные ветром или грозой стволы с вывороченными корнями, тихо журчащий ручей, заросли кустарника или коней, мирно пощипывающих траву как ни в чем ни бывало.       Но иногда Освальд все же видел лицо Шона, утомленное, но удовлетворенное. Шон молчал, уставившись куда-то в пустоту и пытаясь отдышаться, однако ухмылка не сползала с его губ, будто застыв, как выточенная на камне, а глаза сверкали. Рядом лежали два мешка, почти полностью наполненные бумажниками, украшениями, мятыми купюрами и монетами в одном и толстыми свертками банкнот, поблескивающими драгоценностями и успевшими скомкаться бумагами, накиданными поверх остального, — в другом.       Третий мешок прижимал к себе до смерти напуганный Эрнест. Округленными глазами он наблюдал за журчащей в ручье водой и качал головой, а губы его шевелились, нашептывая что-то на французском языке. Эрнест внезапно моргнул, тряхнул головой и поднял взгляд на Освальда.       Судорожно сглотнув ком, Эрнест сощурился и тихим, тонущим в журчании воды голосом пробормотал, указывая себе на лоб:       — У тебя тут… кровь.       Освальд вскинул брови и, сняв шляпу, провел пальцем по лбу и убедился — кровь. Он устало подошел к ручью и умылся еще раз, а затем вдохнул свежий лесной воздух, и перед глазами вновь вспыхнула картина: разрывающийся на части Харли. Резко выдохнув, он присел на пень и закрыл лицо ладонями, холодными от воды.       Освальд чувствовал и знал, что деньги, сколько бы их ни было в мешках, не стоили десятков убитых и раненых, не стоили жизней Гэрри, Гарфилда, того неизвестного пассажира, машиниста и кочегара, погибших первыми от взрыва; жизней охранников, умерших, чтобы предотвратить грабеж и исполнить свой долг. Они несли почти ту же службу, что и Освальд на протяжении долгих лет работы охотником за головами. Они все оберегали штат от преступников, гнусных убийц и грабителей лишь с той разницей, что Освальд бил прицельно. Он защищал людей от тех преступлений, которые еще не были совершены. Охранники же боролись с настоящим лицом к лицу, когда на кону стояли жизни невинных здесь и сейчас. Они с Освальдом были почти что коллегами, только из, так сказать, разных отделов. Подходы были отличны, а общая цель — едина.       Освальд убил честных людей, трудящихся работяг, и деньги крал не у государства, не у несправедливой системы, которая до того платила ему. Дала ему возможность жить в достатке, обменивала деньги на кровь виновных. Но пропал сам обмен. Все осталось при Освальде: и деньги, и кровь.       Ему было бы впору пойти в церковь и исповедаться, будь он дураком и верующим. Пасторы, несмотря на ореол святости, сдали бы Освальда сразу после беседы. Да они сами — не лучшие слушатели, ведь в их понимании убедиться невозможно. А в ком Освальд сомневаться не мог, так в пьяных посетителях монтэнвильского салуна — в людях, чей взгляд пусть и мутный, но сами они как на ладони. Говорят то, что думают, не таят и не лукавят, и удар кулаком в лицо от них слаще и правдивее прощения от священника.       Точнее, от Господа, как они постоянно повторяют. Возможно, они сами в этом убеждены. Однако как раньше, так и сейчас Освальд им не верил ни на йоту. «Либо Бог не предусмотрителен, либо его не существует», — так считал Освальд и больше склонялся ко второму. Зачем возводить виселицы и платить охотникам за головами, если Бог сам может покарать виноватых? Отчего государство взялось через петлю предавать преступников суду — Страшному суду?       Поверить в это Освальд не мог и не хотел. Он был взращен своей правдой, хотя мать его, и отец, и дядя иной раз поминали Бога и водили Освальда в церковь. Но походы эти прекратились, как только он научился обращаться с ружьем, и выучил его дядя, ныне единственный оставшийся в живых родственник.       Человек, научивший Освальда не только стрелять, но и кататься на лошади, охотиться и всему прочему, что он умеет сейчас. Дядя был его наставником вплоть до того момента, когда Освальд получил лицензию охотника за головами.       Сейчас бы ему точно пригодились подбадривающие слова дядюшки. Освальд вспомнил, как дядя трепал его по плечу или голове, взъерошивая волосы, и своим мягким, чуть хриплым голосом говорил: «Ничего, Освальд, не расстраивайся».       Совсем юный Освальд никак не мог попасть в мишень — бутылку, поставленную на забор у сарая. Когда он стрелял, отдача была такой сильной, что револьвер едва не вылетал из рук и не врезался мальчику в лицо. Дядя, заслышав выстрелы, подбежал к Освальду, сощурился и иронически улыбнулся.       — Покажи, как ты стрелял.       Освальд взял револьвер двумя руками и нацелился на бутылку, а потом с надеждой повернулся к дяде.Тот отрицательно покачал головой. Освальд поник.       — Смотри: ногу поставь чуть вперед, вот так вот, да. А эту руку согни вот так. Выпрямись, Уоррен! Да… — Дядя деловито оглядел Освальда, встал за спиной и взялся за револьвер, положив мозолистые ладони на руки племянника. — А теперь вдохни и на счет «три» стреляй. Готов?       Освальд кивнул, и дядюшка продолжил:       — Раз, два, три…       Мальчик спустил курок, раздался выстрел, и бутылка разлетелась на мелкие осколки. Освальд с восторгом повернулся к дяде, едва не смеясь.       — Ай да молодец! Еще тысячу таких бутылок расстреляешь, глядишь, и настоящим стрелком станешь. Имей в виду, у нас таких денег на бутылки нет.       — А как тогда? — спросил завороженно Освальд.       — Старайся, Уоррен.       Освальд откинул голову назад и выдохнул, глядя на окутанное серыми тучами небо сквозь ветви деревьев.       — Эрн, а помнишь наше знакомство? Первую встречу?       Эрнест в тот же миг оживился.       — Я помню и знакомство, и первую встречу. Что именно?       — Вот как. Напомни, пожалуйста, про встречу. Не припоминаю…       Освальд мельком взглянул на Шона. Вид у него был безучастный, а ухмылка понемногу блекла. Взгляд был по-прежнему устремлен в пустоту: то ли в сторону дерева, то ли куста, то ли севшей на ветку птицы. Освальд отвернулся от Шона.       — Было это лет пять назад, как я помню. За меня в Монтэнвиле обещали… Хм, вроде баксов эдак пятьдесят, не больше. Спер много кур и кошельков, обставил кой-кого, обманул группу богачей, и вот на те, какой результат. Даже сделали плакат с моим личиком, благо с припиской «доставить живым». Честно, даже похоже вышло, но не суть. Ты тогда по чистой случайности узнал про Эрнеста Роббинса. — Он усмехнулся. — Я сам видел, как ты срываешь плакат со мной и разглядываешь мое лицо, а затем надписи… Одна из них была с указанием места, где меня в последний раз видели. И тут в моей головушке щелкнуло: «Может, развлечься?»       — И ты отправился туда.       — Именно, Уоррен. Я побежал туда, сел на стул, открыл бутылку виски и стал ждать твоего прибытия. Ты прискакал на удивление быстро. Я, как только заслышал топот копыт, откинул бутылку и изобразил, что рассматриваю себя в отражении окна. Святой Моисей, я до сих пор помню, как ты крикнул мне: «Эрнест Роббинс, вы арестованы». Или что-то в этом роде. И я побежал…       — Ты был тогда очень ловок.       — Почему это «был»? Я и сейчас такой! Я рванул через переулки и потом забрался на крышу… А ты все за мной бежал. Дышал с трудом, честно, но не отступил. Вытащил револьвер и снова заговорил: «Вам бежать некуда».       — А ты спрыгнул с крыши, — сказал Освальд. — Я тогда подумал, что ты хочешь себя убить. Ты был очень убедителен, Эрнест Роббинс.       — Именно. Но ты-то не видел всей картины! Там было деревце. Я ухватился за ветку и опустился на землю. Когда ты побежал смотреть, где я, я уже был на другом конце улицы и наблюдал…       — Ладно, — вдруг раздался голос Шона, сухой и безэмоциональный. — Поехали в хижину. А вечером — в Олд-Крик.       Не дожидаясь ответа, Шон, опершись на трость, поднялся и потащил мешки к лошади. Освальду с Эрнестом оставалось только идти следом.

***

      Ехать привычным маршрутом преступники не стали, опасаясь законников и патрулей, и Шон скомандовал скакать в обход. Через лес вела узкая тропа, по которой едва могли передвигаться кони, но иного пути не было. Медленно, осторожно, стараясь не спотыкаться о коряги, преступники пересекли чащу и вышли на противоположной стороне, и Шон, бегло оглядевшись, бросил:       — За мной.       Наконец добравшись до хижины, все трое завалились внутрь. Шон уселся на кресло, закинув ноги на стол, как это делал Харли, а Освальд скинул пальто, шляпу и бандану и стал мерить шагами комнату. Эрнест прилег на гамак и уставился в потолок, сложив руки на животе.       Вид Шона удивил Освальда. Лицо его не выражало ни удовлетворения, ни радости, ни напряжения. С губ окончательно исчезла ухмылка. Он весь сделался мрачным, будто потухшим, и причину Освальд заметил не сразу — утраченный полубезумный блеск глаз.       Шон выглядел точно так же, как в театре после смерти Тревора: растерянным, опустошенным и безутешным. Освальд прекратил шагать и замер, и из его рта вдруг вырвался вопрос:       — Зачем ты убил их?       — Кого именно? — Шон не обернулся.       — Охранника Гарфилда, Гэрри, того пассажира…       — Освальд, — губы Шона задрожали, — Гарфилд бы убил меня. Ты не видел, как это было. Не убей я его, он бы прикончил меня. Он только с виду нервный… Понимаешь? Но… — он отвел взгляд. — Прах меня побери, я тогда так испугался.       — Что с остальными? — глухо спросил Освальд.       — Что? Тот пассажир? — прошипел Шон. — Освальд, я инвалид! У меня в одной руке трость, а в другой — револьвер. Что, ты предлагаешь мне отпинать его? Я и так едва с тростью управляюсь, а махать ею, знаешь ли, уже высший пилотаж!       Глаза Шона сверкнули и тут же потухли.       — Что с тем мужчиной? Из вагона Болдмана.       — Это было лишним. Ненужным. Теперь я это знаю. Жаль его. А про Харли можешь не говорить. Я, конечно, очень ему благодарен, и мне очень его жаль, но в нашем положении горевать из-за смертей нельзя. Кстати, через часа три-четыре нам пора бы в Олд-Крик отчалить, а кони наши в крови. Будь добр…       Освальд направился к выходу, но перед этим успел оглянуться на Эрнеста. Тот задремал.

***

      Наконец оттерев коней от крови, Освальд вошел в хижину и, присев на освободившееся кресло, прикрыл глаза. Шон, по-видимому, вышел с другой стороны подышать прохладным лесным воздухом. Не в силах вспомнить его, Освальд посидел недолго и задремал.       Когда он проснулся, Эрнест еще посапывал в гамаке.       — О, вот и ты, — раздался насмешливый голос Шона так резко и неожиданно, что Освальд чуть с места не вскочил.       Шон расположился на скамейке и вертел в руках револьвер. Губы Освальда скривились. Глаза Шона, до этого стеклянные, потухшие, теперь заблестели, как прежде.       Ни с того ни с сего Шон прекратил вертеть револьвер и нацелился на Освальда, помрачнев. Тот от неожиданности вздрогнул и машинально положил руку на кобуру. Шон рассмеялся и убрал револьвер.       — Шутка. Что ты пугаешься?       «Безумец», — едва не сорвалось с языка Освальда.       Спустя пару минут начал шевелиться Эрнест, и Шон встал со скамейки, заговорив, словно офицер перед солдатами:       — Вечереет уже, парни! К ночи мы должны будем добраться до Олд-Крик. Но для начала надо от пальто избавиться.       — Ясен пень, — раздраженно сказал Эрнест.       Освальд же направился туда, где оставил жилет и пиджак. Когда все были готовы, а пальто оказались в ближайших к хижине кустах, преступники залезли в седла и пришпорили коней. Скоро чаща осталась позади, и они выехали на знакомую дорогу. На земле виднелись следы копыт, оставшиеся после патруля Хьюго Рэтчетта, наверняка ошивающегося неподалеку.       Проезжая мимо взорванных рельс, Освальд старался не смотреть в их сторону, не желая вспоминать об ограблении, однако спустя миг его взгляд задержался на лежащей у края грунтовой дороги железке — части путей или взлетевшего на воздух локомотива.       Лужа крови оказалась на их пути. Шон окинул ее равнодушным взглядом и поскакал дальше, а Эрнеста передернуло, а лицо исказила гримаса отвращения. «Харли», — подумалось Освальду.       Однако ни останков преступника, ни трупа лошади поблизости не было — вероятно, люди Рэтчетта соскребли с дороги куски плоти и понадеялись, что дождь смоет кровь.       Впереди виднелись воронки от динамитных шашек, брошенных Шоном, а рядом с ними — следы человеческие и следы лошадиные. Но луж крови Освальд не увидел — взрывы никого не убили.       Преступники завернули за угол и устремились в Олд-Крик, и больше ничто не наводило Освальда на мысли об ограблении. Ни воронки от взрывов, не детали от поезда, ничего. Только широкая долина, нетронутая дорога и уходящее за горизонт солнце впереди.

***

      Сдав лошадей в конюшню, преступники двинулись к своему дому. Мешки с награбленным Шон поручил нести Эрнесту. Освальд захотел ему помочь, однако негр отказался, сказав, что ему не тяжело, и не соврал: спину продолжал держать прямой, дышал ровно и спокойно, передвигался без усилий, так непринужденно, что могло показаться, что он несет не наполненные доверху мешки, а легкие дамские сумочки.       В салуне и большинстве домов не горел свет, а ночную тишину нарушали лишь глухие шаги преступников, слышные только им самим. Освальд напевал себе под нос песенку «Держим путь к верхам Миссури», услышанную когда-то в Монтэнвиле, хотя, точнее сказать, пытался повторить мелодию, ведь из текста помнил только фразу «Держим путь к верхам Миссури», однако оборвал песню, когда увидел, что в их доме горит свет.       Шон покосился на Освальда.       — Чего-то Элизабет не спится, а?       Преступники приблизились к дому, и Шон первым ступил на крыльцо и, не церемонясь, распахнул дверь. Освальд проскользнул за ним и увидел из-за спины Элизабет. Девушка сидела на матраце, подогнув под себя ноги, и читала. Точнее, читать перестала и уставилась на Шона.       Только Элизабет увидела Освальда, как вскочила с матраца, едва не уронив книгу, и бросилась навстречу. Она прижалась щекой к его груди, обняв так крепко, что у Освальда хрустнула спина. Элизабет отпрянула так же быстро, как подлетела, и дыхание ее сбилось, став отрывистым, а изо рта стал доноситься шепот:       — Я верила! Вы… вы смогли…       Шон с Эрнестом незаметно удалились. Элизабет молчала, безотрывно смотря Освальду в глаза, и по щекам ее скользили слезы.       — Сам поражен.       Он поспешил стереть с ее щек слезы, напомнившие ему об испуганных лицах пассажиров, о крови на полу вагонов, на пальто грабителей, о трупах охранников, привалившихся к стенам, лежащих на полу… ужас на лицах пассажиров… мольбы Гарфилда о пощаде, а затем его тело с простреленной головой… ухмыляющийся Шон, трясущий мешками с награбленным…       Элизабет что-то говорила Освальду, но он различал лишь отдельные слова. В голове не укладывалось, что ограбление случилось всего полдня назад, а по ощущениям словно неделю. Освальд помнил лишь малую толику всего произошедшего, а остальное казалось чем-то столь мутным, неясным и далеким, что, должно быть, вот-вот забудется, но еще теплится в голове.       — Освальд, — раздалось у самого его уха, — ты слышишь меня?       Губы Элизабет подрагивали.       — Ты очень бледный. Освальд, что там случилось? На этом ограблении?       — Это было отвратительно.       Элизабет встала на носочки, потянувшись к губам Освальда. Он притянул девушку к себе за талию и первым поцеловал, и она, зажмурившись, ответила на поцелуй. Девушка старалась не дышать, но в один момент не выдержала и выдохнула, плотно прижавшись к Освальду. Никто не осмеливался прервать поцелуй, и они оба чувствовали, что любят, и любовь пронизывала их насквозь и, казалось, сковала так сильно, что теперь их ничего не способно разъединить — ни силы природы, ни человек, ни время. Освальд ощутил, что Элизабет чуть ослабила поцелуй — возможно, из-за губ, начавших болеть, — но затем с новой силой, почти отчаянно впилась в губы Освальда.       — Я так за вас волновалась, — сказала она, отстранившись. — Все думала о тебе…       — Все позади, — мягко остановил ее Освальд, — и мы здесь. Это главное.       — Да. Главное.       Освальд помедлил и чуть неуверенно спросил:       — Как прошел день?       — Очень хорошо. Конечно, ничего нового, но я довольна и этим. Сначала погуляла с Камиллой, а затем мы пошли в дом мистера Говарда. Вообще, и Камиллы тоже. Она пригласила меня на чай, но в доме оказался мистер Говард, и он решил присоединиться.       Элизабет залилась краской, но продолжила:       — Мистер Говард спрашивал про тебя. И Эрнеста с мистером Лонгером.       — Вот как.       — «Что-то их давно не видно. Где они?» — так он спросил, — проговорила Элизабет и выдохнула: — Я ему сказала, что вы навещаете твоего брата. Он, кажется, мне поверил…       — Я в тебе не сомневался.       — И еще…       — Святой Моисей! — прогремел на весь дом голос Эрнеста, и Элизабет, не успев договорить, вздрогнула.       Через пару секунд в главную комнату влетел Эрнест и восторженно объявил:       — Мы почти все пересчитали.       — Бет, хочешь взглянуть?       Элизабет задумалась, но быстро согласилась. Эрнест сделал пригласительный жест, и они втроем прошли в столовую, где в дальнем конце стола стоял Шон, раскинувший руки при виде Освальда с Элизабет. Ценные бумаги сложены в аккуратную стопку, драгоценности лежали рядом, а в отдельной, самой большой куче, лежали свертки купюр и просто мятые банкноты — деньги пассажиров.       Элизабет будто оцепенела, положив руку на плечо Освальда, а затем слабо потрясла его и, прикрыв ладонью рот, приглушенно засмеялась.       — С пассажиров взяли почти тысячу. С Болдмана… — Шон обвел присутствующих испытывающим взглядом и гордо сказал: — Шесть тысяч, не считая драгоценностей и бумаг. С ними, возможно, все двадцать.       Ликующий Эрнест с трепетом взглянул на Освальда. Не радоваться столь большому кушу было бы преступлением, пусть и не таким, как ограбление, и Освальд с долей печали подумал: «Вот цена всем убитым». Однако он подуспокоился, увидев изумление на лице Элизабет, и ненадолго позабыл о Харли, Гарфилде, Гэрри и других…       — Теперь мы точно сможем обустроить дом, а? — шепнул девушке на ухо Освальд.       — Мы не просто сможем обустроить этот дом, — вдруг произнес Шон, каким-то образом услышавший шепот Освальда. — Мы на эти деньги можем обустроить три таких дома.       — Да хоть пять!       — Да, негр! Все пять.       Радость события не омрачило даже выражение лица Шона с безумным огоньком в глазах и кривой ухмылкой до ушей.