Ненастоящий джентльмен

      — Освальд, я не знаю… Я не знаю, что сказать. — Взгляд Элизабет на мгновение остановился на лице Освальда и переметнулся к дому преступников. — Это замечательно. Правда.       — Бет, ты говоришь это уже в третий раз за последний час, — без укора сказал Освальд. — А за последние два дня еще больше.       — И скажу еще раз. Это ведь как раз то, что мы хотели! Вы очень постарались, серьезно. И ты, и Эрнест, и даже мистер Лонгер.       За несколько дней дом внутри разительно преобразился, да так, что Освальд едва ли мог вспомнить его пустующим. Шкафы, комоды, тумбы, кровати, даже какой-никакой диван в главной комнате — лишь малая часть того, что появилось в комнатах. Даже снаружи дом стал восприниматься иначе, словно объемнее. И пусть Эрнест, обходя комнату за комнатой, каждый раз пытался найти хоть один изъян в своей работе, никто не остался недовольным. Было бы нечестно попрекать их в небрежности: они дни подряд трудились в поте лица, с раннего утра до позднего вечера, прерываясь исключительно на еду; помогали разгружать повозки с привезенной мебелью, заколачивали молотками гвозди, перетаскивали все от одной стены к другой, из комнаты в комнату, выбирая, что куда поставить. Но чем преступники, в особенности Эрнест, гордились больше всего, так это кухней, пусть и крохотной, но обустроенной всем необходимым.       Эрнест с особой торжественностью заявил, что раз они едят, как нормальные граждане, значит, они ими и стали. И только договорив, он сгреб в охапку оставшиеся консервы и унес в кладовку.       — Может, еще погуляем? — спросила Элизабет.       Освальд кивнул. После стольких дней, проведенных внутри дома, легкая прогулка была словно глотком свежего воздуха, и хотелось растянуть этот глоток на часы, насладиться им в полной мере, особенно, когда рядом была Элизабет. Только время, проведенное с ней, пролетало слишком быстро — предательски быстро.       — Тебе тут нравится? — задала она вопрос, хотя прекрасно знала ответ.       — Конечно. А что?       — Мы здесь совсем недолго, а все успело стать таким обыденным. Таки привычным, знакомым. Знаешь… Так спокойно я себя давно не чувствовала.       — Я тоже, — проронил Освальд.       — Заживем как нормальные люди. Ну, почти, — она многозначительно взглянула на Освальда, то ли осуждая, то ли беззлобно усмехаясь.       — Да уж. Кстати, как дела на работе?       После того, как деньги с ограбления были подсчитаны, Элизабет рассказала, что пока преступники грабили поезд, она устроилась в конюшню. Поначалу конюх сомневался, может ли Элизабет ухаживать за лошадьми, однако скрепя сердце согласился: катастрофически не хватало рук, да и сам был стар. Но, как невзначай упомянула Элизабет, он не пожалел, что принял ее.       — Мне кажется, что теперь я провожу с Барри больше времени, чем ты. Он, кстати, очень послушный. Я бы сказала, даже вежливый.       — Говорят, животные бывают очень похожи на своих хозяев.       — Иногда. У Эрнеста конь, например, просто до жути стеснительный. Только подхожу, как он словно цепенеет. Может, порода такая или что-то еще. Но ко мне он привык.       — А что с кобылкой Шона?       — Ах, такая же заносчивая, — небрежно отмахнулась Элизабет. — Не будь она лошадью, я б к ней даже не милю не подошла. Прекрасно подходит Шону…       — В жизни такие редко сходятся. Хотя со стороны они бы смотрелись хорошо: оба рыжие.       — Наверное. Доктор со своим конем тоже красиво смотрится, но они оба вполне приятные. Ты знаком с доктором?       — Нет.       — Он, кажется, немец. Из Картенфурта. Очень немногословен, конечно, зато знаток. Говорит только по существу. И конь у него довольно спокойный. Возможно, даже несколько педантичный: слушается всегда безукоризненно. И оба, кстати, блондины. Но Барри — мой любимчик.       Они дошли до дома Катчполов, постояли недолго и двинулись сторону конюшни. На работу Элизабет не торопилась, и Освальд предложил проводить ее. Делать все равно было нечего: Эрнест и Шон еще спали, дел не предвиделось, помимо продажи драгоценностей и ценных бумаг, да и с домом было покончено.       Вскоре Освальд с Элизабет увидели Клайда, сидящего на крыльце в плетеном кресле, закинув одну ногу на другую. Без темно-фиолетового сюртука его плечи будто бы сузились, да и сам он уменьшился. Но выглядел Клайд много опрятней: лицо было гладко выбрито, белая, без единого пятнышка рубашка заправлена в джинсы, а волосы расчесаны.       Когда Освальд и Элизабет подошли ближе, они обнаружили, что Клайд дремал. Однако тихий скрип крыльца под ногой Освальда разбудил Клайда, и он весь встрепенулся и испуганно заозирался, а затем, поняв, кто перед ним, вскочил с кресла.       — Здравствуйте, мистер… Освальд. И мисс Фриман.       — Можно просто Элизабет. Привет, Клайд. Как дела?       — Все хорошо, просто прекрасно! Жду ответа от издательства уже какой день. Пока не дождался, как понимаете. Стал строчить статейки для какой-то газеты со сплетнями. Чушь полнейшая, но они хотя бы платят.       — Молодец. А где твой сюртук?       — Он в стирке. Без него чувствую себя словно голым, но поделать нечего. И вернут только через два дня! — чуть ли не простонал Клайд.       — А я три дня в лесу пробыл безвылазно после того убийства, так что не преувеличивай.       — Сюртук — самое приличное, что у меня есть. Два дня буду ходить как оборванец.       — Брось, ты и так хорошо выглядишь.       — В Сен-Валлей все так ходят, — добавил Освальд.       — В Сен-Валлей и живут оборванцы. Вот Монтэнвиль…       — Но ты не в Монтэнвиле, — вежливо остановил его Освальд. — Вовсе не обязательно постоянно ходить в костюме.       — Но ты же ходишь.       Щеки Клайда вспыхнули пунцовым румянцем.       — Можешь считать, я так родился.       — А в нашу вторую встречу он был похож на ковбоя, — протянула Элизабет.       — Да, это так, — не растерявшись, подтвердил Освальд.       С губ Клайда сорвалась улыбка, которую он тут же подавил. Он убрал руки за спину и затеребил рукав.       — В Олд-Крик стало больше мексиканцев. Вы не замечали? — без тени смущения произнес Освальд.       — Да, кстати, — согласно закивал Клайд и в своей привычной торопливой манере продолжил: — По вечерам их многовато, я видел вчера. Некоторые в салун пошли, а другие по округе шатались. Один вообще к моему дому подошел. А когда я ночью вышел на крыльцо, у гостиницы целая толпа латиносов стояла. Сразу обратно зашел. Как раз рассказ недописанный лежал…       — Может, хотели тут обосноваться, — пожала плечами Элизабет. — Все может быть.       — Да, возможно. Меня-то все нервирует, — Клайд бегло, невесело рассмеялся. — Мистер Катчпол говорил, что сюда порой стекается всякий сброд… Не всех соглашается регистрировать. Хотя эти мексиканцы на вид были вполне дружелюбными… Может, они из Сен-Валлей?       — Возможно. Кстати, ты упомянул рассказ…       — Точно! — Набравшись воздуха, Клайд заговорил размеренно: — Знаете, работа в газете накладывает свой отпечаток. Это, конечно, бессмыслица полная, но идей набраться можно. Например, — он облизнул сухие, потрескавшиеся губы и скосил взгляд в сторону дома Катчполов, — развелась богатая пара. Мне дают какие-то факты — правда или брехня, не знаю, — и просят написать статейку. И вот, пока я писал про эту пару, у меня в голове щелкнуло. Решил написать про подобное от лица прислуги. Выплеснуть, так сказать, накипевшее.       — Отправишь куда-нибудь рассказ? — спросила Элизабет.       — Ни за что! Это ведь лишь набросок. Мне и за статьи бывает стыдно, а тут… Благо в газете меня подписывают всегда по-разному. Не хотелось бы опозориться. Слышал, вы ремонт сделали.       — Не ремонт, но в чем-то ты прав. Обустроились, наконец-то.       — Если хочешь, можешь зайти к нам, — вдруг сказала Элизабет.       Клайд изумленно на нее уставился и чуть приоткрыл рот, но тут же его захлопнул, клацнув зубами, и неуверенно проговорил:       — Ну, если вы предлагаете, то почему бы и нет…       — Бет, когда ты будешь свободна?       — Завтра, вроде как, у меня выходной.       — Я завтра не смогу. Увы! — покачал головой Клайд.       — А через неделю? — не унималась Элизабет.       — А тогда — вполне могу.       — Вот и славно, — довольно произнес Освальд.       — Хорошо. Прости, Клайд по нам пора. До свидания.       — До свидания, — смиренно сказал Клайд, пожав руку сначала Освальду, а затем, более трепетно, Элизабет.       Они прошли до салуна, откуда доносилась привычная тихая музыка. Элизабет засмотрелась на вымытые до блеска стекла, не заметив, как замедлилась. Она рывком обогнала Освальда, легким движением руки поправила волосы и произнесла:       — Может, побудешь со мной в конюшне? Барри успел по тебе соскучиться.       — Замечательный повод, значит, — глядя Элизабет в лицо, ответил Освальд.       Элизабет провела Освальда вдоль деревянной стены конюшни. Кони резвились в леваде, и лошадь Шона в том числе. Чуть поодаль неспешно бродил Барри, с достоинством подняв голову. Только оглядев всех лошадей, Освальд посмотрел на ссутулившегося конюха. Тот, облокотившись на ограждения, наблюдал за животными и так на них сосредоточился, что не сразу обратил внимание на шедшую к нему Элизабет, однако когда та была в пятнадцати шагах от него, он повернул голову и радушно поздоровался:       — Доброе утро, Зои!       — Здравствуйте, сэр.       Конюх отошел от ограждения и выпрямился, расправив плечи, оказавшись на пару дюймов выше Освальда. Тот поравнялся с Элизабет и учтиво кивнул старику.       — Кто же это с тобой, Зои?       — Это Тацит, — сказала Элизабет, и легкий румянец тронул ее щеки. — Мой молодой человек.       — Тацит Саммерс, сэр.       Глаза конюха блеснули, и он обменялся с Освальдом рукопожатием.       — Вэйлон, мистер Саммерс. Рад знакомству.       — Взаимно, сэр.       — Дайте-ка вспомню… Вы же хозяин того черного коня, Барри?       — Да, это так.       — Прекрасный конь, мистер Саммерс. Да, Зои, можешь загнать лошадей обратно в стойла, пожалуйста? Гостя нужно встретить как следует.       — Есть, сэр, — не медля откликнулась Элизабет и побежала ко входу в леваду.       Только когда Элизабет открыла ворота конюшни и стала ласковыми окриками загонять лошадей внутрь, конюх тряхнул головой и с ноткой печали заговорил, слегка удивив Освальда внезапно нахлынувшей сентиментальностью:       — Знаете, мистер Саммерс, Зои — очень хороший работник. Такой страсти к лошадям я давно не видел…       — Ну же, давай! — раздался крик Элизабет.       — Чем-то напоминает меня, мистер Саммерс. Вот жаль, что у меня такой дочки не было. Она вся в науку, кажется, ушла. Зато внук мой ого какой любитель поней! Хороший мальчишка.       — Видел я как-то здесь одного мальчика. Это он?       — Он самый.       — Давай, Ребекка! — торопила Элизабет пятнистую лошадь. Девушка похлопала животное по шее и шепнула что-то на ухо, и Ребекка послушно сдвинулась с места.       — Зои как раз кстати пришла. Внука обратно в город забрали. Правда, мистер Саммерс, Зои — просто подарок!       — Мне ли не знать, сэр.       Почти все лошади находились внутри, и Элизабет принялась за особо упрямых. Первой ей на глаза попалась лошадь Шона. Поначалу ласково и мягко, а затем все нетерпеливей и раздраженней Элизабет тянула рыжую кобылу за узду.       — Вот стерва, а? Зараза, — покачал головой конюх.       Лошадь отвернулась от Элизабет, фыркая, и недовольно заржала.       — А мой внук как-то находил общий язык с этой стервой. Немыслимо, а?       — Ага, — нахмурился Освальд. — Может, помочь Зои?       С языка чуть не сорвалось имя «Бет», и Освальд закусил губу. Конюх пожал плечами.       — Кобыла поупрямится да послушается. Вот увидите, мистер Саммерс.       Элизабет дергала лошадь за узду и сквозь зубы цедила проклятия и ругательства, и кобыла поддалась и сделала шаг, но через секунду вновь заупрямилась топнув копытом.       — А вы хорошо обращаетесь с лошадьми, мистер Саммерс? — спросил конюх, продолжая с любопытством смотреть на Элизабет, словно азартный игрок на скачках.       — Да, в детстве научили, — отрывисто ответил Освальд.       Лошадь вдруг встала на задние ноги, взвыв, и Элизабет, отпустив узду, отскочила и упала наземь, чуть не ударившись головой. Кобыла едва не задела девушку копытом, но та оказалась проворней, к облегчению Освальда, и тот, ловко перепрыгнув через ограждение, помчался к Элизабет. Конюх побежал ко входу в леваду, не отважившись перелезать через ограждение.       Освальд помог Элизабет встать, отряхнул ее спину и встревоженно спросил:       — Ты как?       — Нормально, — пропыхтела она, потирая ушибленный бок. — Спасибо.       Конюх бежал к брыкающейся лошади, размахивая руками, и кричал хриплым басом:       — Тихо, чертовка!       Схватив кобылу за узду, он грубо дернул ее и повел к раскрытым воротам. Элизабет оперлась о плечо Освальда и постояла так с минуту. Дышала она тяжело, глубоко, пряди волос упали ей на ло.       Элизабет благодарно взглянула на Освальда, и края ее рта дрогнули в полуулыбке.       — Вот сволочь, — выругалась Бет гневно, хотя гнев в ее тихом голосе был едва различим, практически утонув в усталости.       — С ней всегда такие проблемы?       — Нет! Она упрямая, но чтобы так…       Конюх загнал последних лошадей в стойла и широким шагом направился Элизабет, и Освальд не сразу различил, злится он, тревожится или стыдится.       — Господи, Зои, — забормотал он, оглядывая Элизабет с головы до пят. — Прости, Боже, прости…       — Да ничего, сэр.       — Нет, Зои, не ничего. Я мог бы догадаться… Мистер Саммерс, извините…       — Ничего, сэр, — оборвал его Освальд, помогая Элизабет идти к конюшне. — Вы надеялись на лучшее.       Конюх умолк, вырвался вперед и вынес из конюшни стул, на который тут же приземлилась Элизабет.       — Я немного отдохну, а затем пойду чистить лошадей…       — Хорошо, Зои, сиди, отдыхай, — пробормотал конюх и отправился внутрь конюшни.       Освальд наклонился, чтобы его глаза были на одном уровне с лицом Элизабет, и спросил:       — Сильно ушиблась?       — Ходить могу, — произнесла она. — Немного.

***

      Как только Освальд убедился, что Элизабет лучше, он отправился домой, к преступникам. Как только Освальд появился в столовой, Эрнест уронил ложку в свежесваренную кашу, словно вспомнив что-то крайне важное, но говорить не спешил. Шон отодвинул пустую тарелку и произнес:       — Доброе утро, Уоррен.       Освальд кивнул и присел за стол, и только тогда Эрнест затараторил:       — У меня есть мысль насчет того, кому можно сбагрить драгоценности и бумаги.       — Оп-ля, — хлопнул в ладони Шон и подался вперед над столом. — Выкладывай.       — Это разные люди, если что… — пояснил Эрнест чуть спокойнее. — Есть на примете один скупщик, которому можно сплавить все эти финтифлюшки-побрякушки. Украшения всякие и прочее. Он меня еще молодым и бритым помнит, мы старинные друзья. Короче, я съезжу к нему. А вы можете сгонять с бумагами к…       Эрнест облизнул губы и вытер рот от каши. Шон пристально на него вытаращился. Освальд сплел пальцы и испытывающе глядел на негра, и тот, поняв, что завладел всеобщим вниманием, договорил:       — Моему знакомому в Картенфурте.       — Картенфурт? — засомневался Освальд.       — Да, звучит безумно, но уверяю, это того стоит.       — Или нас арестуют под любым предлогом.       — Брось, нормально все будет. А что за знакомый?       — Его зовут Пауль. Он реально дельный мужик, разбирается в бумагах лучше любого банкира. Он меня никогда не подводил, клянусь, и бьюсь об заклад, что все эти риски стоят результата!       — Убедил. Где его можно найти?       Эрнест насупил брови, сморщив лоб, и забормотал:       — Мы с ним давно не виделись, так что погоди… Хм… Да, точно! — Эрнест хлопнул по столу. — Его укрывает местный парикмахер. Вы знаете, где находится парикмахерская?       — Ага. Напротив парка.       — В точку. Только просто сказать, что вам нужно к Паулю, не будет достаточно. Вы там впервые, так что парикмахер вам не будет доверять… А, ну да. Брякните что-нибудь наподобие «где тут у вас бухгалтер?» да потрясите перед его носом каким-нибудь документом. Я так в первый раз сказал, и меня пропустили. Без имен, ничего лишнего, парни. Парикмахеру по большей части чхать, кто вы и как вас звать, главное, чтобы вы не причинили вред Паулю. Такой у них договор.       — Когда можем поехать?       — Да хоть сейчас. Пауль весь день проводит в кабинете.       — Хорошо, — Освальд покосился на тарелку Эрнеста с недоеденным завтраком и прибавил: — Мне оставили, да?

***

      Было решено въезжать в Картенфурт не по главной дороге, вдоль которой были высажены кусты и деревья, а со стороны более бедных районов. Когда оборвалась живая изгородь, Освальд и Шон увидели одноэтажные домики, которые были выстроены позже других и, как правило, не принадлежали немецкому большинству. Хотя это «большинство» превратилось в меньшинство еще до начала Гражданской войны. Тогда в город хлынула волна американцев, узнавших про развивающийся как на дрожжах Картенфурт. До того немцы составляли в наилучшем случае три четверти всего населения. Сейчас же их осталось не более одной десятой.       Однако от этого Картенфурт не перестали называть «немецким городом». Коренные жители в большинстве своем занимали высокие должности, и лишь малая часть бедствовала, но не настолько, как обитатели окраин, где проезжали Шон с Освальдом. До ушей преступников доносилась английская речь, но со вкраплениями немецких словечек, обычно ругательств. Их местные проговаривали с особой жесткостью, и различить их было легче легкого даже для тех, кто ни разу не слышал немецкого языка.       — Ты тут хоть раз был? — вдруг произнес Шон, с долей растерянности разглядывая дома и прилегающие к ним огороды. — В плане в этом районе.       — Я всегда по главной дороге ехал. Или вдоль Гринлайта. Ничего, разберемся.       Освальд оглядел улицу. Одноэтажные дома переходили в трехэтажные, а затем и в пятиэтажные, но виднее всех оставался возвышающийся над городом двенадцатиэтажный небоскреб, где располагался головной офис компании ненавистного Освальду Дилана Валентайна.       Но презрение к банкиру никак не мешало Освальду любить и восхищаться красотой архитектуры Картенфурта, которая также была по-немецки очаровательна. Высокие дома, от которых веяло волшебной готичностью, знакомой детям по сказкам Братьев Гримм, чернели на фоне синевы безоблачного неба, как грозовые тучи, и всю дивную атмосферу нарушал лишь черный дым, клубами выходящий из труб фабрики. Шон проследил направление взгляда Освальда, устремленного к дыму, и пробормотал:       — Фабрика же принадлежит Дугласу Болдману, да?       —А? — отозвался Освальд.       — Ну, того, чей поезд мы грабанули.       Освальд хмыкнул. Проехав мимо полудюжины домов, было решено поворачивать. Первым ехал Освальд, знающий Картенфурт лучше Шона, хотя его кобыла так и норовила обогнать Барри, не терпя находиться позади. Окраинные здания перешли в трехэтажные, и Освальд издали заметил парк. Повернули преступники точь-в-точь на той улице, что вела к нужному им месту.       Чем дальше преступники проезжали, тем меньше становилось людей. По тротуару гуляли редкие прохожие, которым Освальд почтительно кивал. Требовалось вести себя как обычно и не привлекать внимания, с чем он прекрасно справлялся. Одет Освальд был прилично, чем-то походил на коренных жителей «немецкого города», держался прямо, и движения и манеры были сдержанны и изящны. Лишь присутствие Шона лишало Освальда полного доверия.       С немытой рыжей головой, в потрепанных одеждах и с трехдневной щетиной мужчина выглядел как белая ворона, проезжая позади солидного Освальда, и если вид того не давал повода для подозрений, то про Шона можно было дурно подумать. Положение спасало отсутствие законников. Преступники доехали до парка, и Освальд принялся осматриваться, вспоминая, где находится парикмахерская. Задумчиво указывая пальцем то в одну сторону, то в иную и мыча под нос, он сказал:       — Парикмахерская с другой стороны парка.       Шон вздохнул, и они пришпорили коней. Наконец увидев невзрачную табличку над дверью, гласящую: «Парикмахерская», двое преступников спешились, оставили лошадей у коновязи и направились внутрь. Только они вошли, как над головами раздался звон, и парикмахер, дремлющий на стуле, раскрыл глаза и повернулся чисто выбритым лицом к посетителям.       — Добрый день, — металлическим голосом поздоровался он. — Чего желаете, господа?       Освальд раскрыл рот, но тут его оборвал Шон, вышедший вперед и с гордым видом доставший из мешка облигацию.       — Где у вас тут бухгалтер?       Парикмахер мигом поднялся со стула и машинально потянулся к бритве. Маленькие голубые глазки забегали по преступникам. Парикмахер, чуть погодя, крякнул:       — Вам к господину Паулю?       — Да.       — Прошу за мной.       Отложив бритву, парикмахер направился к комоду, извлек оттуда ключ, прошел к ветхой двери и повертел им в замочной скважине. Раздался тихий щелчок, и мужчина повернул ручку. Та поддалась не сразу, и парикмахеру пришлось налечь на нее двумя руками, чтобы дверь, наконец, открылась. Засунув ключ в карман брюк, он пропустил Шона и Освальда на лестницу и пробормотал:       — Третий этаж. Дверь там одна.       Недобро он посмотрел на преступников, как бы прося двинуться первыми, и те повиновались. Сопровождаемые жалобным скрипом лестницы и ворчанием по-немецки, они прошли на нужный этаж и остановились у двери, на которой висело три таблички. Первая, занимавшая почетное место на самом верху, у глазка, гласила: «Идиотов не принимаю». Далее располагались надписи «Стучать три раза» и «Помни о процентах». Парикмахер со вздохом протиснулся между Шоном и Освальдом и дробно постучал.       В комнате кто-то засмеялся, и после непродолжительной паузы дверь приоткрылась. В щели появился глаз, глядящий на пришедших из-под прищуренных век, и быстро исчез. Однако почти сразу дверь раскрылась полностью, и в проходе появилась фигура Пауля, причем Освальд заметил его, только опустив голову. Низкий рост подчеркивала щуплость: бледная кожа туго обтягивала тонкие кости, плечи были узки, а спина горбата. Еще мельче Пауля делала лысая голова, формой напоминавшая яйцо и делавшая его похожим на плохо изготовленную куклу. И только тусклые глаза давали понять, что перед Шоном и Освальдом стоит не игрушка, а живой человек. Бодрый взгляд скользил по посетителям, а затем остановился на парикмахере.       — Можешь идти, — хрипло сказал парикмахеру Пауль, и тот спешно удалился.       Пауль улыбнулся, обнажив золотые и платиновые зубы.       — Проходите, молодые люди.       Закрыв за Освальдом и Шоном дверь, Пауль потер руки и втянул в легкие воздух, пропахший пылью.       — Кого я вижу, — застрекотал он, огибая стол, на котором были аккуратно разложены стопки бумаг, уселся в кресло, поерзал и воскликнул: — Освальд Уоррен собственной персоной! А вы, кажется, герр Шон Лонгер?       — Да, — непринужденным тоном ответил Шон и сел на стул.       — Мы теперь знаменитости, сэр?       — Полагаю, да. Я видел плакаты с вами, и очертания мне знакомы, хотя на рисунках вы куда страшнее. Собственно, рука законника держит пистолет, а не кисть. Кстати, вы, герр Уоррен, там без щетины.       Освальд невольно коснулся щеки.       — Голова была другим занята, сэр.       — Конечно! — энергично закивал Пауль и придвинулся к столу, сцепив руки в замок. — Что вас привело ко мне?       — Наш друг, Эрнест Роббинс, дал нам ваш адрес.       — И мы хотим, чтобы вы помогли нам продать эти бумаги, — закончил Шон, кинув на стол сумку. Пара бумаг выпала, и немец моментально вцепился в них корявыми пальцами.       — Облигации Дугласа Болдмана, — промолвил немец, нацепив на нос пенсне. — Из того поезда, да? Не удивляйтесь, молодые люди, я хорошо осведомлен. Соболезную и поздравляю. И много у вас этих бумаг? Вывалите прямо на стол, герр Лонгер, не стесняйтесь.       Шон взглянул на Пауля, словно говоря: «Я и не стеснялся», и с удовольствием выполнил просьбу. Немец с легким удивлением, смешанным с одобрением, оглядел кучу и выхватил первый попавшийся листок. Не отрываясь, он махнул рукой:       — Подождите, молодые люди, я скоро.       Перебирая облигацию за облигацией, он, скалясь, усмехался и бормотал что-то себе под нос по-немецки, хотя однажды проскочило английское слово: «Замечательно!». На Шона с Освальдом он почти не смотрел, будто позабыв об их присутствии, и им оставалось только дожидаться, когда Пауль наконец окончит изучать бумаги и что-нибудь скажет. Однако заговорил он раньше, чем предполагалось. Вложив очередную облигацию в стопку, он заговорил:       — Вы от Эрнеста Роббинса, значится? Я его знаю о-очень долго, молодые люди, и не только как мошенника. Он говорил вам, что выступал в цирке? Акробат! Я его увидел за полгода до того, как он пришел ко мне с украденной бумажкой. Услыхал, как прогремело: «Акробат Мерион Шампань выступает…». Ох, как жаль, что вы не видели его тогда! Это было нечто, — Пауль вгрызся в очередной документ, но говорить не перестал. Немца оборвал Шон:       — Так вот откуда этот «Мерион Шампань», а?       — Да, герр Лонгер. Для кого-то он навечно Мерион, а для кого-то Эрнест. Каждый раз смешно читать, как в разных выпусках газет мелькают разные имена Эрнеста. Это он был Джейком Уайтом, а? — Освальд в удивлении вскинул брови. — Я многое знаю, молодой человек. А также могу рассказать вам кое о чем. — Он наклонился над столом, смерил Шона с Освальдом суровым взглядом, неожиданно показавшимся враждебным, и прохрипел: — Будьте осторожны.       — Прошу прощения?       — Вы нам угрожаете? — оскалившись, выкрикнул Шон.       — Нисколько, герр Лонгер! Я вас предупреждаю. Вы были охотниками за головами, вы убивали и ловили преступников, и многие вас недолюбливают. А некоторые открыто ненавидят. Не вы ли, герр Уоррен, участвовали в перепалке в «У Чака» незадолго до исчезновения герра Лонгера из Сен-Валлей?       Освальд напряженно смотрел на Пауля, не сводя глаз с его серьезного лица. Тот уже сконцентрировался на облигации, однако негодование Освальда не осталось незамеченным.       — Молодой человек, я общаюсь с преступниками чаще, чем вы с вашей любимой девушкой. Herrgott! Господи! — испуганно воскликнул он, различив гнев в глазах Освальда, и примирительно вскинул руку. — Я абсолютно серьезен. До вашего прибытия, молодые люди, я принял трех, а сколько будет после я предугадать не могу. Не меньше семи точно. — Он разгладил облигацию и убрал в стопку. — А люди любят болтать, тем более об известностях. Для большинства вы в первую очередь охотник за головами.       — Странно, Харли говорил мне иначе. Что меня уважают. — Шон ударил кулаком по своей груди.       — Про вас, герр Лонгер, разговор другой. Вы убили мистера Валентайна, мстили за смерть друга. Вас простили. О, вы бы знали, как вас восхваляли после ограбления морга! Прелесть! А вы, герр Уоррен, переполошили всех зазря. Вам, как считают три четверти моих гостей, поделом. Хотя после исчезновения герра Лонгера вы заслужили некоторое уважение… Вот так. — Пауль развел костлявыми руками. — К делу. Я могу вам помочь.       — Прекрасно. Продолжайте, сэр.       — Но, надеюсь, вы понимаете, что мне приходится определенная плата за услуги. И вы точно прочитали те дощечки на моей двери.       — «Помни о процентах», — сказал Освальд.       — «Идиотов не принимаю», — фыркнул Шон.       — Я вас уже принял, герр Лонгер, а значит, за идиотов не держу. Можете воспринимать это как комплимент. А вот процент… — В серых глазах Пауля вспыхнул лукавый огонек. — Выручить деньги за эти бумаги будет трудновато, зная, кто их владелец, так что я надеюсь на щедрый гонорар.       — А деньги будут немалые. Какова начальная ставка?       — Двадцать процентов. А учитывая трудн…       — Исключено! Не больше пятнадцати. Это и так много.       — Шон, не упрямься. Не больше двадцати.       — Ладно, не больше двадцати, — неодобрительно посмотрев на Освальда, сказал Шон.       — Значит, беру двадцать.       — И еще одно маленькое уточнение… Какова гарантия, что вы нас не обманете? Сумма выходит большая, и нам…       — И вам не хочется ее потерять, да? Молодые люди, я вас понимаю. Обычно гарантией выступает само знание того, где я нахожусь. То, чем я занимаюсь, является незаконным. Но ваш случай несколько иной, молодые люди. Вас арестуют быстрее, чем вы назовете мое имя начальнику полиции. Вам остается поверить мне на слово. К тому же, — он понизил голос, — вам придется оставить все эти бумаги у меня.       — Так и быть. Ладно, — охотно ответил Шон.       Быстрота, с которой он согласился с условиями немца, возмутила Освальда. Но не успел он и слово против сказать, как Пауль хлопнул ладонями и объявил:       — Отлично! С вами приятно иметь дело, молодые люди.       Они обменялись рукопожатиями, и Пауль стал убирать облигации в стопку с такой стремительностью, что Освальд иногда не мог уследить за движениями его рук. А Пауль продолжил:       — Приходите через неделю. Скорее всего, к тому времени я управлюсь и буду готов вручить, — он вложил последнюю облигацию в стопку, — вам, — он выдвинул полку стола, — деньги.       — Хорошо, сэр.       Пауль уже убрал бумаги в стол и довольно потирал руки.       — Можете идти, если больше нет никаких вопросов.       Шон и Освальд помотали головами, поднялись со стульев и устремились к выходу. Выйдя на лестницу, Освальд дождался, когда захлопнется дверь, а затем негромко проговорил:       — Ты веришь ему?       — Ну да. Почему нет? Мужик правда дельный, да и Эрнест ему доверяет. Не волнуйся, Уоррен, все утрясется.       — Надеюсь, что так.       Они спустились и покинули парикмахерскую. Сунув здоровую ногу в стремя, Шон почти забрался в седло, но Освальд остановил его, вдруг сказав:       — Давай прогуляемся до Гринлайта.       — С дуба рухнул?       — Нет. Не факт, что мы увидим его еще раз. А тут идти совсем недолго. — Он рукой указал на дорогу, ведущую прямо к реке. Шон поколебался, а потом отмахнулся:       — Ай, ладно.       Как бы холодно Освальд ни говорил, он соскучился по Гринлайту: по журчанию воды, плеску волн, по пусть и не самым красивым, но знакомым видам. В памяти всплыло воспоминание о первом свидании с Элизабет, произошедшем, казалось, давным давно. Вместо со спешившимся Шоном он направился к причалу, тщательно высматривая законников на перекрестках, и скоро картенфуртские многоэтажки остались за их спинами.       В отличие от пустынных улиц, на причале жизнь била ключом. Матросы перетаскивали ящики, кто-то курил, отовсюду слышались голоса, разговоры, смех. Освальд уловил приятный речной запах и полной грудью вдохнул его, положив руки на пояс. Краем глаза он заметил, что Шон делает то же самое: наслаждается Гринлайтом.       Но умиротворенную обстановку разрушила группа из трех человек, шагающая по причалу и о чем-то бурно говорящая, причем так громко и горячо, что отвлекла Освальда от видов реки. Но отвлекся он не зря. Лицо одного из них было до боли, до ужаса знакомо англичанину. В компании двух джентльменов по причалу двигался Хьюго Рэтчетт, причем вид у него был крайне недовольный. Зрачки Освальда сузились, а по спине пробежал холодок, когда во втором мужчине, ниже других двух ростом, он различил черты, присущие Донни Валентайну, убитому в монтэнвильском театре. «Были присущи», — мысленно поправил себя Освальд.       Он дернул Шона за рукав и тревожно шепнул:       — Пора. Уходим.       Шон поначалу не понял его, но, увидев тех мужчин, выругался, с презрением в голосе прошипел:       — Хокинс! — и вместе с Освальдом направился прочь, но затем, спрятавшись за крупными ящиками, прошепелявил: — А вдруг они что-то дельное говорят, а?       Освальд кивнул. Желание узнать суть разговора охватило его еще пару секунд назад, когда в череде слов, произнесенных Диланом Валентайном, он услышал свое имя.