1.27 глава
6 октября 2021 г., 20:02
Один только вид людей, желающих его смерти, наводил страх на Освальда, смягчившийся, однако, ехидным удовольствием при взгляде на Хьюго Рэтчетта, чем-то до глубины души оскорбленного и негодующего. Изуродованное красными угрями лицо было угрюмо, а сощуренные глаза бегали от злорадствующего Хокинса к Дилану Валентайну, чей низкий, чуть надтреснутый голос заглушал, казалось, весь гвалт и гомон причала.
Освальд, вспомнив убитого в театре Донни Валентайна, моментально разглядел различия: волосы на висках Дилана были седыми, в отличие от черных, как сажа, волос брата, а края длинных усов обвисли и делали его похожим на разъяренного бульдога. И лишь много погодя, когда ни морщины, ни седеющие брови не укрылись от внимания Освальда, он заметил, насколько бледной была кожа Валентайна — не как у аристократов, не будто бы напудренная, а нездоровая, как от изнеможения.
— Я дал тебе всего одно поручение. Одно! Все твои затраты, все, как ты выражаешься, усердия… Все твои люди, черт бы их побрал, гроша выеденного не стоят. Ты меня слышишь? Смысл от твоих докладов, отчетов, каждодневных визитов нулевой. Мне нужно расследование, а не бумаги. Бесконечные бумаги!
— Но мистер Валентайн, мои патрули…
— Патрули — дыра в моем кошельке, — отрезал Дилан и обернулся к Хокинсу, с чьего лица моментально пропала злобная ухмылка. — Эффективность у вас одинаковая, но Хокинс хотя бы тратит не так много. Рэтчетт, дьявол! Не строй недотрогу! Твой послужной список — вот что сдерживает меня от уволь…
— Но мистер Валентайн, а как же поезд? Мои люди опросили всех пострадавших, и я могу с уверенностью заявить, что это дело рук Уоррена и его шайки.
Последние слова он произнес с нелепейшим пафосом. Валентайн помрачнел еще сильнее.
— Теперь у него шайка? Дожили. Продолжай.
— А также, — вклинился в разговор Хокинс, отчеканив приятным баритоном, — теперь мы можем со стопроцентной точностью сказать, что Шон Лонгер, некогда сбежавший из Сен-Валлей, состоит в этой самой шайке.
— Как и Джейк Уайт, — со всей серьезностью прибавил Рэтчетт.
— Негра всерьез Уайтом не обзовут, Рэтчетт.
— Но нам известно только это имя, Хокинс.
— Раз Уоррен с Лонгером объединились, значит, и вам пора перестать действовать раздельно.
— Чего?! С ним?! — выпалил Рэтчетт, оборачиваясь к Хокинсу.
На лице Хокинса мелькнуло возмущение, тут же им подавленное и сменившееся равнодушием. В сравнении с Рэтчеттом он выглядел самым настоящим красавцем: мягкие черты лица были лишены всякого изящества, которое добавляли подобранный со вкусом костюм, который бы точно оценил Эрнест, если б был здесь, и ровная, гордая осанка. Шляпу агент снял, открыв напомаженные волосы слабому прохладному ветру, и убрал за спину.
— Да, я настаиваю на том, чтобы вы работали вместе. Эффективность не пострадает. А Хокинс, вероятно, поучится и узнает, как же ты умудрялся раньше успешно закрывать дела.
— Методы у нас совсем разные, — возразил Рэтчетт, скаля желтоватые кривые зубы. — Мы не сработаемся.
— Да, — спокойно ответил Дилан. — Поэтому я уменьшаю финансирование.
Хокинс удивленно поднял брови, а Рэтчетт, резко остановившись, вытаращился на Валентайна, как на умалишенного, и захотел возразить, но тот жестом его оборвал.
— Расходы на тебя неоправданно большие. На одни твои патрули уходит в два с половиной раза больше всего бюджета Хокинса. Может, ошибся на одну десятую.
— Твоя секретарша может подтвердить, — ухмыльнулся Хокинс и, когда щеки Рэтчетта вспыхнули, шутливо козырнул.
— Да. И посему я сокращу траты. Настоятельно советую изменить свои методы, Хьюго. Ты, как я помню, находил и не таких. Из городов выкуривал, — Валентайн стал загибать пальцы, — из лесов вытаскивал, из-под земли доставал, считай! И из-за границы, помню, однажды… И денег уходило куда меньше. На Нолана — точно. Помню твой отчет.
— Но…
— Что «но»?! Что не так на этот раз?! Уоррен — цель мельче Нолана. Как минимум из-за того, что он охотник за головами, а не преступник. Ты сам меня убеждал, Хьюго, что преступники умеют прятаться не хуже партизанов, и все же нашел Нолана за неделю! — последнее слово он почти прокричал в самое ухо Рэтчетта, не шелохнувшегося и только скривившего губы.
Дилан стал медленно обходить агента, свирепо скалясь и не сдерживая возмущения. Хокинс же отошел в сторонку, то ли боясь попасть под раздачу, то ли интересуясь, как сильно разъярится Валентайн. Наблюдал не только он: группа матросов, прервавшихся на отдых, с легким любопытством следила за скандалом. Но Валентайн не обратил на зрителей ни малейшего внимания и не прекращал кричать на агента:
— Я избавился от одного негодяя и сразу получил другого. И он от тебя ускользнул!
— Дважды, — подал голос Хокинс. — Мистер Валентайн, извините за дерзость, но Уоррен — мельчайшая из ваших проблем. Он еще заплатит, сэр.
— И этот Вульф… — пропустив слова Хокинса мимо ушей, пробормотал Дилан.
— Куш совсем мелкий. И бьюсь об заклад, его банде этой осенью придет конец. Если не мы его поймаем, то законники или охотники за головами. Если вы посчитаете нужным, можете отдать дело Уоррена им.
Валентайн не ответил.
— Сэр, вам нужно отдохнуть, — услужливо произнес Хокинс, сделав шаг к Дилану. — Отдохните, а затем приказывайте делать, что считаете нужным.
— Спасибо, Хокинс.
Валентайн качнул головой в сторону Рэтчетта, и все трое направились дальше по причалу. Униженный агент теперь держался особняком от Дилана, Хокинс же шагал под боком.
Освальд подумал было уходить, как Шон двинулся следом за агентами. Однако доска под его ногами, как назло, скрипнула, и Шон зажмурился и прижался спиной к груде ящиков. Освальд холодно посмотрел в спины агентов — те не обернулись.
Но только преступники хотели ступить из-за ящиков, Хокинс замедлил шаг и встревоженно огляделся. Затем негромко сказал что-то Валентайну и Рэтчетту, и этим чем-то были два слова: «Пойдемте быстрее».
Когда агенты ушли далеко вперед, Шон рассмеялся:
— Вот это цирк.
— Ага. Идем уже.
Непринужденной походкой Освальд двинулся к коням, стараясь не перегонять Шона, хотя необходимости в этом было мало. Тот ловко обращался с тростью, причем так умело, что иной раз можно было подумать, что никакой хромоты у него нет. Из движений почти пропала отрывистость, стук от ударов трости о мощеную дорогу был размеренным, словно метроном, а раненая нога перестала шаркать. На миг Освальд отвлекся на звон корабельного колокола, и Шон его вовсе обогнал. Оседлав коней, они двинулись прочь из города.
— Рэтчетту неплохо досталось, а? — сказал Шон, когда они скакали вдоль высаженных бесконечным рядом деревьев и кустов.
— Да-а.
— Вообще, повезло, что они нам попались. Хоть спокойнее дышать будем.
— И Валентайн ни черта не знает, где нас искать, — добавил Освальд.
— Думаю, пока лучше дождаться, когда патрулей станет меньше, и только после этого приниматься за новые дела. Вообще, у меня одно на примете есть… Но это так, мелочь. Денег Болдмана будет и без того достаточно.
— Мне кажется, что если Рэтчетт не откажется от патрулей, то расставит их у городов. И будет довольно рискованно, думаю, соваться в Картенфурт.
— Ничего, переживем. — Шон помолчал. — А ведь все началось с Нолана… Помнишь тот день, когда ты предложил нам это дело?
— Грех не помнить.
— Прекрасный был денек, а?
— Тогда все было иначе. Легче. Свободнее.
— Свободнее! — с чувством воскликнул Шон. — Я никогда не чувствовал себя настолько свободным, Освальд!
— Возможно. Но сейчас я будто постоянно на работе. Фальшивое имя…
— Новое имя — новая жизнь. Это чистый лист, Освальд. Не безнадега. Только переступаешь закон — и все, он тебе не писан! Плевать на гражданство, плевать на государство! Так где ж вообще смысл соблюдать правила?
— Ты эгоист.
— То есть если я хочу жить так, как хочется мне, то я обязательно эгоист? Возможно, но вовсе не факт! Мы все скоро умрем, Освальд, — он понизил тон, заговорив вкрадчиво, — рано или поздно. Может, нам остался месяц, а ты предлагаешь провести это время так нудно? Сидя в домике и дожидаясь законников? Нет уж.
— Если не высовываться слишком часто, то поживем подольше. Рисковать в нашем-то положении — прямая дорога в могилу.
— О, я же забыл, что ты теперь мистер Осторожность, — произнес Шон и защелкал пальцами: — Ау, Освальд! Где ты? Освальд Уоррен? Где же ты? Не ты ли предложил идти втроем на банду из… Скольки человек? А? Больше десяти уж точно. А сколько ты один прикончил за свою жизнь… То, что ты жив, знак от Фортуны.
— Мы рискуем не только собой.
Шон на мгновение застыл, наклонив голову, а затем расплылся в блаженной и дикой улыбке, а когда в глазах вспыхнул безумный огонек и губы скривились сильнее, улыбка преобразилась в хищную, насмешливую ухмылку.
— Так вот в чем дело! Девчонка!
— Умру я — умрет и она. Я за нее в ответе.
— О, влюбленные сердца, как это мило! Откуда столько благородства, Уоррен?
— Это лишь долг.
— Лишь долг? Ты меня придушить грозился из-за нее. Прах тебя побери, ты едва не помер в том поезде, хотя знал, на что идешь. Ты хочешь ее смерти? Классный долг!
— Кто ты такой, чтобы меня упрекать?
— Я, мать твою, единственный человек, который знал тебя не размазней. Последний такой! И никакого долга нет. Тут, скорее, тебе женщины не хватает в Олд-Крик, чем ты исполняешь какой-то там долг. Убери руку от револьвера, говори по-мужски, — сказал Шон, и Освальд только тогда заметил, что дотронулся до кобуры.
— Ты не знаешь, что между нами, — произнес Освальд и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.
— Но я знаю тебя.
— Видимо, нет, — холодно ответил Освальд. — Еще хоть слово, и костыли придется покупать.
Шон язвительно усмехнулся, но больше говорить не стал.
***
Элизабет сидела, прислонившись к изголовью кровати, и, положив книгу на колени, читала. Освальд, хоть и разлепил глаза, не прерывал ее, не шевелился, не издавал ни звука. Возможно, из-за того, что не до конца прогнал сон, а может, попросту не мог отвести взгляда, не мог не любоваться чернотой распущенных волос, казавшейся бездонной из-за белоснежного постельного белья и такой же ночнушки. Но в один миг Элизабет отложила раскрытую книгу на прикроватный столик и покосилась на Освальда. — Доброе утро, — сказала она. — Хорошо спалось? — Неплохо. Давно проснулась? — Минут пятнадцать назад, кажется. Легче сказать, сколько страниц назад, а не минут. — Она зарылась поглубже под одеяло и посмотрела на Освальда так, словно ожидала каких-то слов. Только он раскрыл рот, Элизабет подползла ближе. — Недавно семья вспомнилась. — Кажется, ты оговаривался, — подхватила Элизабет. — Говорил, у тебя дядя живет неподалеку. Ну, в штате, по крайней мере. — Да. Давно, кстати, его не навещал. Скучает, небось. — Один живет? — Да. — Он же старый, так ведь? Всегда думалось, старикам одиночество вредно. — Он, наверное, привык. Он как заложил здесь дом, так и живет с самой молодости, сам себе хозяин. Ну, пока мы не приехали, северяне. Но я его навещаю, ты не подумай. — Давно в последний раз приезжал? — Год назад. Может, меньше. — Так долго! Освальд! Элизабет помолчала в задумчивости и ни с того ни с сего рывком придвинулась к Освальду. Она медленной струйкой втягивала воздух, а после резко поднялась на локте и на одном дыхании выговорила: — Помнишь, что ты рассказывал вчера после ужина про патрули? Раз опасности меньше, значит, ты можешь съездить к нему. Пока не случилось… — Элизабет перевела дух и продолжила спокойнее. — Пока что-нибудь не приключилось, лучше съездить. — Ты говоришь так, будто… — Освальд, я же люблю тебя, — произнесла она, чуть помявшись и сразу придав голосу уверенность. — Если что, я могу поехать с тобой. Освальд на миг замер. — У тебя же… У тебя же сегодня выходной, точно. — И я хочу провести его с тобой, — с мягкой настойчивостью добавила Элизабет. —- А еще такой прекрасный случай выдался! Освальд нисколько не противился этой идее и выехал бы хоть через полчаса, но смутная тревога не давала ему покоя. Дядя мог знать, кто теперь Освальд — вор, грабитель, убийца и враг государства и общества. И если не с презрением, то глубоким разочарованием дядя его встретит и едва ли пустит на порог — в том Освальд был твердо убежден. Он вздохнул. — Почему бы и нет? Думаю, вы друг другу понравитесь. — Тогда нужно собираться! Девушка бодро слезла с кровати и зашагала босыми ногами к гардеробу, а когда раздвинула дверцы, глянула на отражение в зеркале, висящем у шкафа. Легким движением Элизабет поправила волосы и уже было схватила темные штаны, которые надевала на работу, но не вытащила. Убрав руку, она сначала искоса взглянула на Освальда, а затем круто повернулась всем телом. Освальд сидел на кровати, шевеля пальцами, и без стеснения смотрел на Элизабет. — Освальд… — многозначительно протянула она. — Я приготовлю кофе, — сказал Освальд и вышел из спальни.***
Прежде чем вывести из стойла и оседлать Барри, конюх, удержу не знавший, без конца расспрашивал Элизабет то о спине, виновато и будто тревожно, то о поездке, вмиг меняясь в лице и голосе, то еще о чем-то, во что Освальд не вслушивался. Он забрал седло, отвел Барри в сторонку, поседлал и думал выезжать, но Элизабет одним взглядом его остановила — коротким, тут же обратившимся к Вэйлону, но твердым и бескомпромиссным. Лишь распрощавшись с конюхом и пообещав вернуться к вечеру, Элизабет пошла за Освальдом. Когда Барри вздымал клубы пыли и песка уже далеко за пределами Олд-Крик, стало ясно — обратно они приедут только к ночи, если не позже, сколько бы Освальд ни подгонял коня. Небо у горизонта отливало красным, розовея от солнца, лениво, мало-помалу поднимавшегося, и его лучам не препятствовало ни единое облачко. Но едва ли это было надолго: с севера надвигалась серая грозовая туча, и оттуда же дул свежий прохладный ветерок. — Боишься дождя? — спросила Элизабет. — Ни капли. — Я тоже. — До дяди, кажется, гроза еще не дошла. Может, даже не промокнем. — Неважно. — Ты можешь простудиться. — У твоего дяди отогреюсь. А если и простужусь, — она усмехнулась, — то у меня все равно завтра выходной. — И завтра тоже? Освальд не оборачивался. Замедлившись у маршрутного столба, он повернул на север и погнал напрямик к дождевым тучам. — Вэйлон дал мне еще один день на отдых. Слишком обо мне волнуется. — Ты ему будто дочь. — Возможно. О своей он часто говорит. Один раз даже назвал меня ее именем… — А он тебе нравится? — Да, — помедлив, произнесла Элизабет. — Уж с лошадьми он как мой отец обращается. Но со мной… Мой отец был другим. Сколько еще ехать? — Несколько часов. Если вспомню короткий путь, сэкономим минут тридцать, но это вряд ли. По большаку придется ехать. — Главное, на патрули не наткнуться. — Ага. Грозовая туча надвигалась все быстрее и, когда до дома дяди оставалось меньше полумили, настигла их. Освальд спешно снял шляпу и пиджак и отдал Элизабет, настоятельно попросив надеть. Девушка поначалу отказывалась, но Освальд был непреклонен, хоть уже начинал жалеть. Капли падали на лицо так часто, что в минуту рубашка и брюки пропитались водой, а когда впереди была видна ограда ранчо, Освальд сам продрог до костей. Он покрепче стиснул зубы, чтобы не стучали, и проехал за забор. Ливень чуть стих. Элизабет вцепилась в Освальда мертвой хваткой и так сильно к нему прижалась, что у того стали болеть ребра. Когда Барри приостановился, девушка отпустила Освальда. Тот судорожно выдохнул. На крыльце показалась до боли знакомая фигура дядюшки, держащего в одной руке ружье. Сначала испуганно, а затем удивленно вытаращившись на Освальда, он прокричал: — Заводи Бартоломью в конюшню! — Слезай, Бет, — тихим хриплым голосом сказал Освальд. Элизабет послушалась. Укрываясь от дождя пиджаком, она заторопилась к дяде, и они оба укрылись дома. Вопреки ужасной погоде и острому желанию поскорее погреться у камина, Освальд улыбнулся: лицо дяди нисколько не изменилось с прошлого визита. Те же тусклые серо-голубые глаза, те же морщины. Казалось, Освальд всегда знал его именно таким, и пролетающие один за одним годы нисколько не меняли дядю. Заведя Барри в стойло, Освальд со сладким трепетом вдохнул знакомый с отрочества запах конюшни. Дурманящий аромат сена ударил в нос, и он с удовольствием вдохнул его еще раз, а затем принялся за дело: снял и повесил седло, угостил Барри, потрепал по шее и направился к воротам. Усилием воли решившись покинуть конюшню, Освальд помчался к дому дядюшки. Пусть ливень и ослабел, капли били тяжелее, сильнее, подгоняя Освальда, и стоило ему войти, хлопнув дверью, дядя подорвался с кресла и вскричал: — Мальчик мой, давай к камину! Плед нужен? Одними губами Освальд его поблагодарил и грузно зашагал к камину. Рядом, на диванчике, сидела Элизабет. Ноги она подогнула под себя и куталась в пиджак, промокший до нитки. Она было его стянула и стыдливо протянула Освальду, но тот покачал головой и сел рядом. — Плохое время вы выбрали, чтобы приехать. Бедные… Может, чаю? — Спасибо, — выпалила Элизабет. — Да, пожалуйста, сэр. Дядя встал, но прежде чем отправиться за чаем, остановился — Я так по тебе скучал, ты не представляешь. — Я тоже, дядя, — дрожа, ответил Освальд. Тепло камина, вид дядюшки и родной дом, ничуть не изменившийся с прошлого визита и, даже больше, с юношества Освальда, навеяли приятное ощущение дежавю, словно он на уэллсовской Машине времени переместился на две декады лет назад, присел на диван и теперь ждет, когда ему принесут чай в его любимой кружке, на кухне суетится мать, а со двора доносятся крики отца и блеяние овец, или ржание коней, или мычание коровы, купленной дядей и проданной втридорога, когда Освальд уже получил лицензию охотникам за головами. Элизабет убрала со лба мокрые пряди и прижалась к плечу Освальда, и вымокшая насквозь рубашка нисколько не отпугнула ее. Напротив, Элизабет придвинулась к Освальду, будто желала его отогреть и преуспевала: сквозь ткань Освальд ощутил тепло ее рук. Освальд коснулся губами лба Элизабет, но она вдруг отодвинулась — ложки зазвенели внутри чашек, наполненных чаем. — Я так и не узнал, кто эта милая леди. Может, познакомишь, Освальд? — Дядя… — Освальд выдержал паузу. — Это Элизабет. — Рада знакомству, сэр, — отозвалась она. — А я-то как! Элизабет, как вам у меня? Конечно, я не особо не прибирался, гостей не ждал… Но и так, думаю, не бардак. — Он взял поднос с чашками. — Тут мило. — Хорошо, что вам нравится. Когда моя сестра приехала сюда в первый раз, она с порога мне заявила, что обязана навести здесь порядок. И это я еще готовился к их приезду. Представляете, Элизабет? — Дядя — брат моей матери, — пояснил Освальд. — Мир ее праху. Чахотка никого не щадит, — негромко прибавил дядя и с придыханием поставил поднос на столик у дивана. — Прошу-с. — Сколько сахара? — ободряюще спросил Освальд. Старик усмехнулся: — Полторы ложки. Ни много ни мало. Не забываешь старика! А вы как любите, мисс? — вежливо спросил у Элизабет дядюшка, садясь в кресло. — Я люблю, когда послаще, — призналась она и отпила из кружки, из которой раньше пила мать Освальда (он сразу приметил это). — Как вы угадали? — У меня, мисс, на такое нюх. Я бы предложил что-нибудь к чаю, но вы понимаете, не ждал ведь. — Этого достаточно, спасибо. Лучше расскажи, как тебе живется? Помню, в прошлый раз тут была одна женщина. Экономка, да? — Ага, — согласился дядя и поерзал в кресле. — Нашла работу получше, уехала в мае. Теперь, как и раньше, я сам себе хозяин. Конечно, одиноко, бывает тоскливо, но иногда болтаю с парнями, которые привозят там, ну, разные припасы. Еду для коней, инструменты новые, всякое разное, словом. Особенно нравился один… м… Ну, чуть старше меня, кажется, но сейчас что на десять лет старше, что младше — все одно. Сейчас из Монтэнвиля заказываю. Раньше была хорошая конторка в Сен-Валлей, и брал оттуда. И дешево, и вроде качество не хромает. Точнее, не хромало. То ли у них поставщик сменился, то ли еще что-то, но лошади мои, думалось, загнутся такими темпами. А еще привозили через раз, строчил туда постоянно. Сейчас, конечно, беру хорошое, но подороже. Этот Фрэнсис — тип жадный, с первого взгляда понял. — Мистер Фрэнсис? — переспросила Элизабет. — Я у него раньше работала. — Правда? — Дядя вскинул седые косматые брови. — Редко доводилось видеть девушек-кучеров. — Часто слышу. Удивлены или думаете, что мне не место на козлах? — Я бы ни за что не сомневался в вас, мисс, — заявил дядюшка страстно, словно рыцарь, дающий клятву. — Ваш вид сразу внушает доверие. — Спасибо, сэр. — Элизабет отлично ладит с лошадьми, — вставил Освальд, — и, думаю, с радостью бы посмотрела на твоих. — Конечно! — перебил дядя. — Когда дождь кончится, я все обязательно покажу, мисс. Он дождался, когда Элизабет допьет чай, и продолжил разговор: — А где вы сейчас работаете? Уже хорошо, что не у Фрэнсиса. — Да уж. Но не я от него ушла, это он меня уволил, — сказала Элизабет и настороженно переглянулась с Освальдом. После облизнула губы и негромко вымолвила: — Недавно устроилась в конюшню. Голос ее не дрогнул, но звучал не так убедительно и твердо, чтобы удовлетворить любопытство дяди. Он сел на край кресла, придвинувшись к Элизабет, и с энтузиазмом принялся ждать продолжения. Девушка с немой мольбой повернулась к Освальду, но тот не ответил. Если он прервет Элизабет, дядя поймет, что они что-то скрывают, и тогда преступникам несдобровать. Агенты Валентайна еще не добрались до дяди, но это не означало, что о нем они не знают и не смогут выведать все, что ему известно об Освальде, всеми правдами и неправдами, любыми методами, прямо как допытывались до Марка — и довели. Когда истину раскрывать нельзя, а отмолчаться невозможно, приходится нагло лгать. Настала очередь Элизабет. — Конюшня, говорите? Рад за вас. Небось, в монтэнвильской? Там, помнится, неплохо. — Нет, не там, — произнесла Бет окрепшим голосом и после секундного колебания продолжила: — Под Картенфуртом есть гостиница, знаете? Мне рассказали, что там хорошо платят, и я подалась туда. — Гостиница Дюссандера? — Да, она самая. — И как вам конюх? — Отвратительный тип, — искренне ответила Элизабет. — Того же мнения! — горячо согласился дядя. — Не жалеете, что работаете там? — На жизнь хватает, а конюха терпеть можно. — Хорошо, мисс. А в твоей жизни, Освальд, есть перемены? Вижу, костюм сменил, но стилю не изменил. Истый английский франт. — Тот пришел в негодность.Ты же знаешь, какая у меня работа. Если мне удается уклониться, часто страдает костюм. А когда я пришел к портному, он мне сказал, что синей ткани нет. И… вот. — Но ты продолжаешь работать? Слышал, ты недавно с парнями поймал какого-то бандита… Фамилия вроде на «Н»…Один кучер рассказал. Наверняка газеты написали об этом, но я их не читаю, ты знаешь. — Да, Нолана. Но сейчас у меня перерыв. Денег скопилось достаточно, также Бет… — Любовь часто усмиряет мужчин, понимаю. Матушка тебе рассказывала, как она с отцом твоим сошлась? — Смутно помню. — О, прекрасная история. И Элизабет, думаю, будет интересно послушать. Так ведь, мисс? — Да, сэр. Дядя откинулся на кресло, вытянув руки вдоль подлокотников, и заговорил: — Как сестра рассказывала, Тацит Уоррен приехал из самого Лондона сначала в Нью-Йорк, а потом долго по стране шатался. Побывал и во Флориде, и в Миссури, и в Калифорнии, но однажды в Вайоминге, когда он еще Вайомингом-то не был, повстречал мою любимую сестрицу, царствие ей небесное. Тацит был человек воспитанный, но к бутылке приложиться любил. Так он, за два года до рождения Освальда, повздорил с кем-то в баре и, представь себе, — дядя обратился к Элизабет, понизив тон, — вызвал на дуэль! Его только моя сестра остановила… Только потом его шериф забрал и штраф выписал. Тацит после этого всегда засматривался на мою сестру. — А она? — А она лишь разочарованно качала головой, едва завидев его. Мы, Сомерсеты, род благочестивый и сдержанный, сразу невзлюбили Тацита. Точнее, сама сестра и родители наши. Меня там не было, я здесь обитал, на Юге. Так, я отвлекся, — он откашлялся и продолжил: — О Таците. Он совсем голову потерял. Даже пить перестал. На работе вкалывал с утра до вечера, а в остальное время порывался с сестрой моей встретиться. Она ему отказывала, отказывала, но в один миг между ними вспыхнула… — дядя стал щелкать пальцами, поморщил нос и пробормотал: — Как это называется… Страсть. Сам не понял до конца, откуда так выросло. Они встречались втайне от родителей, боясь порицания. Однако позже сам Тацит настаивал на том, чтобы спросить у мистера Сомерсета разрешения на женитьбу. Из кожи вон лез, чтоб свое достоинство доказать. — Но мистер Сомерсет сказал «нет», — добавил Освальд. — Это так. Поэтому венчались они тайно. Потом на сбережения и взятый в банке кредит они купили дом, родили тебя, а потом им пришлось искать новое пристанище. — Что случилось? — неуверенно спросила Элизабет. — Дом сожгли, — со вздохом сказал Освальд. — Тацит знал, что именно нужно спасать из пожара, — мрачно произнес дядя. — Пока мама тебя успокаивала, он рисковал жизнью, чтобы взять две вещи: оружие и деньги. Но даже тогда Сомерсеты отвернулись от вас. Не могли хоть на мгновение перестать быть англичанами и побыть людьми. Вот тогда-то сестра и вспомнила про меня. Написала письмо — и я ответил. Дядя умолк, то ли не желая говорить, то ли стараясь подобрать правильные слова. Освальд не без грусти вспоминал те времена — самые страшные и тревожные дни, когда ни отец, ни мать не были уверены, смогут ли живыми добраться до далекого Нью-Стоуна, не сгинув по пути. Отец, несмотря на множество умений, свойственных авантюристам и путешественникам, был отвратительным извозчиком и едва управлялся с двумя лошадьми в упряжке. Повозка не пропускала ни одной ямки, ни единой неровности на дороге. Однако к постоянной тряске можно было привыкнуть. После первых недель пути она стала казаться маленькому Освальду успокаивающей, баюкающей. Мать Освальда больше всего опасалась бандитов. Каждый встречавшийся по пути человек воспринимался как возможная угроза, а особенно, если был вооружен. Но ни один из них не намеревался ограбить молодую семью, зачастую наоборот, был готов помочь. С настоящим ограблением Уорренам пришлось столкнуться в Канзасе. Дорога пролегала на границе со штатом Миссури, в котором в том время орудовала банда Джеймсов-Янгеров. Имя Джесси Джеймса пугало всю семью. Поговаривали, что Джеймс грабил по две кареты в день. Когда на пути Уорренов показались четверо всадников, чьи лица скрывали банданы, Освальд прошептал матери на ухо: «Джесси Джеймс! Джесси Джеймс!». Их обоих пробила дрожь. Пусть Освальду и было страшно смотреть на Джесси Джеймса, но украдкой посматривал на грабителей. Они приказали отцу остановить лошадей, и он подчинился. Тацит стал тормозить, тайком передав жене револьвер. Заговорил с ним долговязый блондин: «Отдавай все, что есть». Мать в это время сняла с пальца обручальное кольцо и, торопясь, вложила его в руку Освальда. Тацит отдал только часть сбережений, коих было и без того мало, и дешевые часы, а мать отдала ожерелье и браслет. Только спустя годы Освальд понял, что бандиты затребовали бы больше, если бы не присутствие ребенка. Долговязый бандит сразу обратил на него внимание, а после всего прочего обратился к Освальду: «К кому едете, малец?». Тот робко ответил — к дяде, и грабители язвительно рассмеялись, а их главарь напоследок сказал мальчику: «Передавай привет от меня». Позже Освальду рассказали, что это был никакой не Джесси Джеймс. Настоящий Джеймс тогда грабил поезд. Не обошлось без жертв. Освальд глубоко втянул теплый воздух и сглотнул ком. Тоска продолжала накатывать, и спрятаться от нее он никак не мог. Случившегося не воротишь назад. Жалеть о событиях, произошедших десятки лет назад, бессмысленно — это лишь усугубляет боль. Освальд обернулся к дяде и увидел, как он поднимается с кресла и берет что-то с камина — рамку с фотографией. Дядюшка смахнул с нее пыль и безмолвно протянул Освальду, и тот удивился, что не замечал ее раньше. Снимок был черно-белый, но не достаточно ветхий, чтоб лица Уорренов стали неразличимы. Невольно Освальд оглянулся на дядю, вновь севшего в кресло. Запечатленный на фотографии мужчина лет сорока, гладко выбритый и с черными, как перья ворона, волосами разительно отличался от того седого старика, которого Освальд видел сейчас. Но вниманием его быстро завладела его мать, а точнее — ее живот. — Она тогда была беременна? — Да. Малышом Бартоломью. Жалко, что ушел рано. Элизабет вопрошающе покосилась на дядю, но спрашивать не стала: боялась бередить старые раны. Освальд передал ей фотографию. — Когда мама сказала, что у меня будет маленький брат или сестра, я очень обрадовался… А когда Барти родился, я был… Я был в восторге. Заботился о нем, оберегал, игрался… Но дом полон опасностей. — Он, играючи, подошел сзади к коню. А тот его как лягнул… Ох. — Дядя закрыл лицо ладонями. — Ему едва два года стукнуло. Элизабет сжала руку Освальда. — Мне очень жаль. — Дайте-ка фото, мисс. Элизабет повиновалась. Дядя положил семейную фотографию на подлокотник кресла и снова отдал рамку Освальду. На месте того снимка оказался другой: с подростком, сидящим на белом коне. — Сноусторм! — не сдержался Освальд. Сноусторм для дядюшки был, по его словам, самым верным компаньоном и другом, а когда конь ушел из жизни, дядя говорил, что рад за него и надеется, что он «попал в свой лошадиный рай». — Да-а, это старичок Сноусторм. К слову о лошадях! Мисс, не желаете ли посмотреть на моих жеребцов? Как раз дождь кончился. — С удовольствием, сэр. Дядя жестом попросил гостей следовать за ним и направился к выходу. Выйдя из дома, Элизабет зябко поежилась: после тепла камина и горячего чая прохлада ощущалась особо сильно. — Уже успел увидеть жеребеночка? — спросил дядя Освальда. — Что? — Не видел, значит. Тогда сейчас поглядишь. Он приоткрыл ворота и, пропустив Освальда и Элизабет внутрь, зашел последним. Из всех небольших стойл, коих было шесть, всегда пустовало два: одно уже занял Барри, а ко второму дядя неторопливо вел посетителей. Делая мелкие шажки, он вальяжно указал на первую лошадь, попавшуюся ему на глаза, и откашлялся, готовясь к рассказу. Освальд и так знал всех коней здесь, помимо еще незнакомого ему жеребенка, потому стал дожидаться, когда дядюшка расскажет о нем, но изредка косился на Элизабет, с неподдельным любопытством рассматривающую лошадей. — Это, мисс, моя любимица, — наконец принялся рассказывать дядюшка. — Кристиной зовут. Если я куда-то отправляюсь, то только на ней. Очень Сноусторма мне напоминает… — Изабелловая… — пролепетала Элизабет. — Я о ней только от отца слышала, но вживую никогда не видела. Откуда она у вас? — Выиграл, — со смешком сказал дядя. — В карты. Лет семь назад ездил в Луизиану, и так вышло, что под конец моего визита туда я попал в общество самых заядлых игроков в покер. Будь я тогда в своем уме, я бы и не подумал, что смогу продержаться хоть немного, прежде чем проиграю, но судьба меня побаловала. Я сел за один стол с настоящими гениями карточной игры, в чьих жилах вместо крови, думается, струится чистый азарт! Но фортуна оказалась на моей стороне. После пары мелких проигрышей я разыгрался и… И вот, — выдохнул дядя, переполняемый гордостью. — Мой отец бы завидовал вам, — завороженно произнесла Элизабет. — Я бы с радостью показал ему Кристину, знаете ли, — с долей хвастовства произнес дядя, почесывая заросший подбородок. — И познакомился бы с вашим… Элизабет моргнула и, мигом оправившись, вежливо улыбнулась. Для дяди этого было достаточно: он улыбнулся в ответ и принялся рассказывать о следующем коне. С каждой новой лошадью рассказ становился все короче, а речь сбивчивей, и было очевидно, что дядюшка устал говорить. Но только он перешел к жеребенку, голос его наполнился энтузиазмом. — Прошу, поглядите! — сказал он, отходя от стойла. Элизабет подошла к стойлу и встала на носки, а увидев жеребенка, умильно усмехнулась. Освальд, пусть разбирался в лошадях не так хорошо, как дядюшка, чей глаз был наметан многолетним опытом, посмел предположить: — Пятнистый… Это случаем не пинто? — Угадал, это правда пинто. Как вам, мисс? — Люблю эту породу, — ответила Элизабет, наблюдая, как жеребенок бодро скачет по тесному стойлу. — Спокойные, не строптивые. С ними легко работать. — Элизабет задумалась. — У нас в конюшне есть один такой, только не черно-белый, а бело-рыжий. Дядя спросил что-то у Элизабет, и они заболтались, да так, что про Освальда словно забыли. Он против не был и, отстранившись, подошел к Барри, поднявшему голову, учуяв хозяина, и приветливо зафыркавшему. — Заскучал? — шепнул коню Освальд, чуть взъерошил гриву и направился к выходу. Он выглянул через щель наружу. Небо розовело. Вечерело. Необъяснимое чувство тревоги, сначала отдававшееся в глубине сознания, а теперь тупо пульсирующее в висках, захватило Освальда. Пусть причин для настороженности не имелось, а никаких признаков надвигающейся беды не присутствовало, чутье подсказывало поскорее уходить. Освальд закрыл ворота и обернулся к дяде и Элизабет. — Слушай, Освальд, — заговорил как ни в чем не бывало дядя, — ко мне сейчас должна пара повозок приехать. Вы можете немного подождать в доме? Прежде чем Элизабет успела согласиться, Освальд протараторил: — Нет, прости, нам уже пора. Несмотря на возмущенный и расстроенный вид Элизабет, Освальд настойчиво повторил: — Нам пора. Дядя сначала удивился, затем встревожился. Как бы Освальд ни старался скрыть от него свою тревогу, старик видел его насквозь. Но подозрения Освальд не учуял, только обеспокоенность. Дядя вскинул руки и без тени грусти сказал: — Ладно. Спасибо, что заехали. — Спасибо за гостеприимство, сэр. Выведя Барри, дядя вручил Освальду поводья, мягко пожал руку Элизабет и встал лицом к лицу с племянником. — Приедете еще? — с надеждой спросил дядя. — Наверное… Я не уверен. Дела уладить надо. — Понимаю. Тогда до свидания, Освальд. Дядя протянул руки, чтобы обнять Овальда. Он пошел навстречу и крепко, как в последний раз обнял старика. Старик не уступал ему в силе, а из-за эмоций сделался еще сильнее и так сжал Освальда в объятиях, что у того хрустнула спина. — Едьте, не буду вас задерживать. Освальд помог Элизабет запрыгнуть на Барри хотел было сесть сам, однако его остановило внезапное восклицание дяди. — Ты же забыл пиджак! — Точно. — Сейчас принесу, только подожди. Дядя поспешно удалился, а Освальд сел в седло, поерзал немного и вздохнул, пытаясь унять вернувшуюся тревогу. Ощущение опасности усиливалась, словно она приближалась неумолимо, с каждым мигом, как лавина, и была готова погрести Освальда с Элизабет под собой. Ожидание превращалось в пытку, но дядя вскоре прибежал и отдал пиджак. — Прощай, — сказал старик, и Освальд пришпорил коня. — И что это было? — вопросила Бет, когда дом дяди скрылся за поворотом. — Что-то должно было случиться. — Было или будет? — уточнила она, но ответ не получила. Освальд напряженно и упорно следил за дорогой, тщательно выбирая путь, кое-где сворачивая и оборачиваясь на каждый шорох. Наконец заслышался скрип — неподалеку погромыхивали повозки. Элизабет уловила шум не так скоро, как Освальд, но и она встрепенулась, заслышав стук коробок в повозках. Освальд направил коня в лес и, проехав чуть по тропе, спешился. Жестом попросив Элизабет оставаться на месте, он прокрался к дороге и спрятался за деревом. Мимо проехали две повозки, на вид самые обыкновенные. Однако обыкновенными они были вплоть до того момента, когда Освальд обратил внимание на людей, сидящих рядом с кучерами. Одного он узнал вмиг. Рэтчетт. Когда он повернулся к извозчику и бросил какую-то короткую фразу, Освальд отчетливо увидел его профиль. Второй оказался никем иным, как Хокинсом, лениво смотрящим на деревья, на птиц на ветках. Дождавшись, когда повозки отъедут подальше, Освальд поторопился к Элизабет. — Что там? — В дороге расскажу, — тяжело вдыхая прохладный вечерний воздух, ответил Освальд.
