В океанах поют киты

Гето Сугуру умер. Его тело не кремировали, поминок не было. Годжо выглядел таким, как обычно, но Иджичи чувствовал — что-то изменилось. Стояла осень, но дождей не было. В морге мигал свет, а на столе белым пятном лежал лист бумаги — записка от начальства, предписание следовать уставу, которое уже не было сил отстаивать. Секо быстро сделала первый надрез. Кожа раскрылась, как порванная пленка. Запахло гнилью. Очередная жертва проклятия лежала на столе, криминальный авторитет, который держал в своей тощей руке сотни человеческих жизней, теперь такой безжизненной и мертвецки-бледной. Секо провела второй надрез с ювелирной точностью, показалась брюшная полость и белые кольчатые черви внутренностей. Иджичи прикрыл рот рукой, Секо устало покачала головой. — Ничего нет, вы ошиблись. Годжо маниакально ударил по стене, отчего с потолка посыпалась побелка. Иджичи коротко вздрогнул, невольно посмотрел на Секо, ища поддержки, но она бегло отвела взгляд. — Я говорил, что это не он! — Это ещё ни о чем не говорит, — внезапно возразил Иджичи, а потом испуганно прикрыл сам себе ладонью рот. Война подарила им всем неожиданные умения. Годжо выучился не принимать необдуманных решений, Нанами заботе, а Иджичи сумел находить в себе силы отстаивать себя. Годжо накинулся на него как бешеная собака на кость. — А вот тебя сейчас вообще никто не спрашивал! Иджичи непроизвольно прикрыл лицо локтями, словно Годжо и, правда, мог его ударить. А он мог. Иджичи несколько раз видел, как они вместе с Сугуру на пару раскидывали в подворотнях местных хулиганов. Но они никогда не применяли насилие понапрасну. Только Гето Сугуру умер, погнавшись за миражом, за тенью страшных, спутавшихся в клубок идей, попал во власть какого-то темного и древнего движения души. Откуда Иджичи было знать, что Годжо не последует за своим лучшим другом следом? Секо вывела Иджичи за дверь, оставшись один на один с Сатору. Неопределенность — вот что не давало покоя. А также неуверенность, что с каждым часом охватывала его все сильнее. Иджичи подошел к двери и развернул газету. Строчки расплывались перед глазами: инциденты на улицах, стычки в метро, похищение людей, изуродованные трупы. С каждым днем всего этого становилось только больше, они словно сражались с ветряными мельницами. — Тебе следует быть с ним помягче, — голос Секо тихий, уставший, но спокойный, как скрип дерева в осеннем саду. — Это его вина. Ты же смотрела отчет. Его и всех тех, за кем он бегает, словно собака на привязи. — Вы справитесь. Газета выскользнула из рук, упала на пол. Открылась дверь, и мимо Иджичи белой тенью прошёл Годжо. — Идём! Иджичи несколько раз поклонился Секо на прощание, и засеменил следом. А после у самого выхода Годжо преградил ему дорогу, мрачно и безапелляционно навис сверху. — Мы сейчас едем в этот притон, — он специально наклонился ниже, зашипел почти у самого уха, отчего Иджичи почувствовал, как вверх по позвоночнику поползли мелкие, предательские мурашки. — Я убиваю этого отступника, если понадобится и всю его шайку в придачу, забираю проклятый предмет и сжигаю там все к чертям. А ты, — он хмыкнул, отметив, как Иджичи прикусил губы от волнения. — Ты старательно придумываешь любую несусветную херню для начальства, пока я все это делаю. Безумие, говорил себе Иджичи ночью пятницы, касаясь пятна крови на манжете рубашки. Годжо и в самом деле убил отступника. Они ворвались внутрь, словно герои старого кинофильма про ограбление банка, а в следующие пару минут со всех комнат стали стекаться люди в коридоры. Проститутки, наркоманы, бездомные — все те, кому это место стало домом. Они бежали, бросали вещи, как крысы с тонущего корабля. Годжо улыбался, держа в руках проклятый палец, который он достал из каменной шкатулки местного авторитета. На полу валялись шелковый халат и подушки с кисточками, растекался пролитый алкоголь. Они находились на одном из верхних этажей, на них горящими глазами прожекторов и билбордов смотрел Токио. В огромной комнате с высокими потолками царил полумрак. В самом центре одна единственная уцелевшая люстра, что мерцала желтым светом, слабо раскачивалась над журнальным столиком окружённым двумя длинными диванами и креслом. Годжо спрятал палец в карман брюк, а в следующую секунду Иджичи почувствовал холод металла у самого горла, одна из шестерок пришла в себя, решив напоследок прихватить в мир иной и его жизнь. Безумие, говорил себе Иджичи, касаясь подушечками пальцев крови на лице. Безумие — его трясло. — Ты хотя бы представляешь, как сейчас выглядишь? — поинтересовался Годжо. Он попытался ухмыльнуться, но кривая губ неестественно замерла. Он испугался. Подошёл ближе с желанием дотронуться, а после в нерешительности замер. — Эй, ты как? Иджичи бросил лихорадочный взгляд на бессознательное тело его несостоявшегося убийцы, на кровь на полу, и его затошнило. Он попятился назад, где у самого окна стоял широкий стол, обитый зеленой кожей. Пред глазами рассыпался Токио. Кожа на онемевшем теле как будто таяла и стекала вниз его уверенностью в собственных силах и желанием хоть что-то делать. Например, спорить с Годжо или продолжать работать на сумасшедших, ни знающих ни в чём меры людей. — Да будет тебе! Не первый же раз. Не первый. И далеко не последний его жизнь будет на волосок от смерти. Не первый раз ему оправдываться перед начальством, не первый раз получать наказание, не первый — не спать несколько дней, пытаясь выдумать более-менее сносный отчет, и не первый раз не спать после, поскольку стресс слишком сильно сказывался на организме. Для него все это не впервой, нужно лишь несколько раз выдохнуть хорошенько, да побыть в тишине. Только… — Эй, — Годжо подошел ближе, а Иджичи не хотел думать. Иначе бы заметил и тихонько посмеялся бы над тем, каким растерянным выглядел величайший шаман этого времени. Тот игрался с ним, как с собакой; часто перегибал палку, а после удивлялся тому, что отдавил собаке хвост, и та начинала жалобно поскуливать. Иджичи вообще ни о чем не хотел думать. Раньше он бы не поверил, что близкое присутствие Годжо успокоит его. Но неожиданно… Он почувствовал какое-то странное и глубокое умиротворение. И… Безразличие. Он взял руку Годжо, которую тот протянул к нему, и положил себе на лицо. Безумие, подумал Иджичи, — лицо Годжо исказилось удивлением. Оно было подозрительно близким к шоку. — Что ты… делаешь? Это была странная власть над кем-то столь могущественным, нелепая степень контроля, которая будоражила похлеще ежедневного нахождения в эпицентре бури, куда утекали сквозь пальцы порядок и уверенность в завтрашнем дне. А после Иджичи взял один из пальцев Годжо в рот, и зарябило перед глазами. Годжо шумно выдохнул, Иджичи не успел распознать, быстро сменивших друг друга, эмоций на его лице, поскольку несколькими секундами позже почувствовал обжигающе холодные пальцы второй руки Годжо под рубашкой. И от этого окончательно снесло крышу. На полу кровь, в воздухе тлеющий запах сигаретного дыма и гниющих стен; за окном сырой и холодный Токио, а дома, Иджичи точно это знал, его по-прежнему ждал северный ветер одиноко завывающий меж комнат его квартиры. Он на секунду закрыл глаза. Ресницы затрепетали, и в мозгу столкнулись меж собой обрывки произошедших событий и дикое мазохисткое удовольствие. Он плыл в этом чувстве, ненароком утягивая за собою Годжо, который, как будто до самого конца не верил в то, что сейчас происходило. Каждый звук, каждый рваный вздох отдавался громким эхом в тишине, Годжо потянулся к его лицу, на что Иджичи страдальчески застонал. — Тшш, никаких поцелуев, я помню. Давление все нарастало, из-за него Иджичи почти не чувствовал, как Годжо его трогал, как он мял руками его кожу, кусал, вылизывал вдоль шеи. Возбуждение нарастало, покалывало, зудело под кожей; Иджичи потянулся, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, потерся спиной об стол, развел колени, купаясь в обволакивающей силе Сатору. Тот молчал, то ли, боясь спугнуть, то ли не соображая, что делал. Годжо часто дышал, расстегнул нижнюю пуговицу его рубашки; просунув пальцы за пояс его брюк, прочерчивал по его коже прихотливые узоры — и вдруг остановился в неуверенности, нащупав шрам на его бедре. Годжо застыл в слабом свете прожекторов, и Иджичи ощутил, как ладонь Годжо ложится поверх грубого следа, оставленного когда-то его же ножом — так Годжо обрубил проклятие, под которое Иджичи попал вскоре после того, как ему исполнился двадцать один год. — Блять, — он простонал. — У меня ни смазки, ничего. Блять. Иджичи извернулся у него в руках, лег животом о стол, совершенно не думая о боли или о грядущем дискомфорте. Он уперся лбом в скрещенные руки, вздернул бедра, отчего колени разъехались, и застонал. У него не было сил на размышления о том, что могло остановить Годжо, он просто хотел уже прийти к логическому завершению. Время тянулось, а Годжо медлил, переводил тяжелое дыхание, его ладони скользили по бедрам, мяли ткань штанов, задевали яички. От всего этого волоски на всем теле вставали дыбом. А после брюки полетели вниз, Иджичи почувствовал влагу и холод у заднего прохода. Годжо всё-таки отыскал какую-то жидкость, от которого тело покрылось мурашками. Подготовка была быстрой и неполноценной, за что они оба закономерно поплатились. Начало движения Иджичи почти не почувствовал, а потом Годжо качнулся, и Иджичи с головой накрыло ощущение заполненности, внутри все заныло, по телу прошла противная больная судорога, когда Годжо вошел в него до упора. Он глотал пот и слезы, задница пульсировала и горела изнутри, и огонь растекался от ягодиц по промежности до мучительно возбужденного члена. Годжо покачнулся вправо-влево, зашипел, словно самому было больно, — а потом задвигался точными быстрыми толчками. Каждый его толчок был сильнее предыдущего, и от каждого в горле Иджичи рождался вскрик. Крупные руки безжалостно растягивали ягодицы в стороны, сжимали, оставляя красные следы, пока алый от прилившей крови член толкался в задний проход. Ему уже захотелось крикнуть «Хватит!», как Годжо задышал чаще, а его самого накрыло до белых искр перед глазами. Огненная волна покатилась по позвоночнику, подкосились ноги, и Годжо резко задвигался быстрее, повел бедрами вверх, а после резко вышел, оставляя белые подтеки у Иджичи на пояснице. Он плыл в темноте, и никакая на свете боль бы его сейчас не вернула к реальности. Толкни его прямо сейчас и он свалился бы вниз, на пол, грязный и измазанный в сперме. В окна светили раздражающие билборды, в ушах стояла вата. Из здания они выходили, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

***

Годжо бездумно смотрел на руки Иджичи, лежащие на руле. Перчатки с обрезанными пальцами не скрывали ссадин и мало помогали от холода. Молчание, в которое они угодили, было новым и ни на что не похожим. Годжо редко сидел на переднем сидении, еще реже молчал. Иджичи чувствовал неприятное жжение в горле. Щетки стеклоочистителя визгливо поскрипывали, впереди образовалась пробка, отчего ночные улицы города заполнились гудением моторов, гудками и криками спешащих домой людей. Работала печка, потрескивало старое радио. Годжо постучал тонкими пальцами по бардачку, несколько раз недовольно выдохнул. — Я дойду пешком, — резко сказал он и открыл дверцу машины, впуская внутрь ветер с улиц и совершенно проигнорировав занервничавшего Иджичи, которому сегодня уже по горло хватило острых ощущений. — Годжо-сан! — он еле успел затормозить перед машиной, периферическим зрением отметил, что Годжо знакомым жестом ему помахал, а после направился вперед, вверх по улицам Токио. Иджичи не верилось, что это вообще происходило. Все это было неправдоподобно: эти машины, фонари, что раскачивались от ветра, эта улица и этот час, окутывавший его, знакомый и чужой до безобразия. Неправдоподобно и то, что произошло, что струилось во мраке с температурой выше нормы, солоновато-горькое на вкус, болезненно-быстрое и жесткое, отчего кровь прилила к нервным узлам. Он должен был это остановить, но поддался на гул крови, который годами удавалось игнорировать. Сатору уходил. Город тихо плыл в сиянии луны и блеклых фонарей, в гудении автомобильных моторов. Сатору уходил. Иджичи прижал ладони к горящим щекам, он заболевал, у него лихорадка, в груди стучало сердце от пережитого адреналина, от непреднамеренной радости и близкой грусти. Вдоль дорог тянулись нескончаемые ряды домов, огни горящих окон, а за ними вереницы человеческих судеб. Иджичи прижал ладонь ко рту, сдерживая смех. Кожу на щеках обожгло влагой, она потекла вниз по рукам, упала на штаны. До него всегда доходило не сразу.