В океанах поют киты

Иджичи поднял граненый стакан с прозрачным ромом Бакарди. Прохладный вечер, терраса, потонувшая в размеренном гуле голосов, небо в прощальной улыбке закатного солнца. Они потратили день на то, чтобы окончательно уничтожить проклятие, которое он с особой опаской перевозил в своем портфеле. Нанами предложил ему выпить, он не стал отказывать. Они сидели в тишине, наблюдали за тем, как развлекались другие гости отеля. Ветер колыхал ветви деревьев, откуда-то издалека веяло запахом моря и подступающей зимы. Иджичи заметил, как на террасу зашёл Годжо. Он переоделся, снял повязку; видимо, заходил в номер после уничтожения проклятого предмета. С ним было двое мужчин, которые до этого увезли его на своей машине подальше от людей, чтобы помочь раз и навсегда избавиться от проклятия. Нанами и Иджичи же остались разбираться с остатками тех тварей, которые появились в отеле, почуяв проклятый предмет. Терраса заполнялась людьми — смеющимися, болтающими, пьющими яркие разноцветные коктейли, пока Иджичи медленно допивал свой ром и неприкрыто наблюдал за ведущим светскую беседу Годжо. Отчего-то снова стало паршиво. Пора было возвращаться в номер, но ложиться спать совсем не хотелось. В последнюю ночь ему снились кошмары: странные, непонятные и ужасные по своей сути. Бледная кожа, тихие стоны и приоткрытые губы; завывание китов, плывущих по небу Токио; пожар в морге; Годжо стискивающий его руки, лежавшие поверх руля, и, Годжо, шепчущий непристойности, вспоминая о которых, Иджичи неизбежно краснел. Сложно признать, но ему хотелось еще. Эта потребность в чем-то настолько простом, и в то же время едва уловимом, грызла его изнутри, заставила подлить себе рому и с мазохистским наслаждением смотреть, как Годжо непринужденно флиртовал с одним из иностранных шаманов. Он ревновал. Хотя бы в этом он себе мог признаться. Если чего-то не делать, то может показаться, что тебе это не нужно. Но стоит лишь раз попробовать, шагнуть за черту, поняв, что тот первобытный страх, что годами сковывал тело и душу от любых действий, которые могли привести к ситуации, которая когда-то травмировала, сделав тем сшитым из кусков человеком, то становилось понятно, что ожидание порой мучительнее факта. Нанами куда-то отошел, когда Иджичи поставил недопитый стакан на стеклянный стол и поднялся. Тепло от алкоголя бурой усталостью просачивалось сквозь него. Набегали тени, бабочкой дрожали ресницы. Он направился прочь с террасы обратно в номер. Иджичи не запомнил, как покинул террасу, ее прохладу, тихую музыку и пестрый гул голосов; как прошёл мимо пустого, помпезного фойе и дождался лифта. Но он прекрасно запомнил, как секундой позднее Годжо вошёл в лифт вместе с ним, и время остановилось. Иджичи задержал дыхание, когда дверцы закрылись, и лифт тронулся. После шумной улицы каждый звук, каждый рваный вздох отдавался громким эхом в тишине. Они стояли оба спиной к стене. Иджичи прикрыл глаза на секунду, и в тот самый момент чужие пальцы обожгли кожу тыльной стороны ладони. Иджичи судорожно выдохнул — от испуга, и совсем немного от долгожданного облегчения. Он открыл глаза и встретился с глазами Годжо напротив. Задрожал свет над головой, глянцевая поверхность стены лифта приятно холодила кожу, а Годжо стоял напротив и ждал. Ждал от него ответа. Его волосы были растрепаны ветром, от него пахло водкой и немного усталостью и раздражением. Иджичи оттолкнулся от стены, в полной тишине притянул руку Годжо за запястье, положил ее себе на талию. Этого было достаточно. Лифт слегка дернулся, и когда открывались двери, Годжо рыкнул, схватил его второй рукой за волосы и оттянул вбок, прикусил за шею, легонько пососал. Иджичи распахнул глаза от удивления, коротко застонал, чувствуя, как жар обволакивал все его тело. Они не целовались, и Иджичи неуклюже прижимался спиной к стене; он отстранённо отмечал, что слишком набрался, что губы Годжо мягко скользят по линии его челюсти, что одна из рук Годжо под рубашкой Иджичи и заставляет его дрожать от желания, грубовато лаская. Медленно, неторопливо, Годжо скользнул губами к уху Иджичи и коснулся мочки. — Идём ко мне? Двери лифта закрывались вновь. Иджичи помотал головой. — Лучше ко мне. Ближе. Он зашел вместе с Годжо в тёмную комнату гостиничного номера; они кусались, мяли друг на друге одежду, передвигаясь в темноте до тех пор, пока кровать не подсекла Иджичи под колени — он растянулся на спине, увлекая Годжо за собой. За окном уже было темно, но до сих пор пели птицы. Иджичи сполз ниже, медленно, почти стёк, словно у него не было костей, одной рукой зацепившись за покрывало; почти боясь увидеть, как Годжо расстёгивал его ширинку, как прикрывал глаза — секундное колебание, и как потом обхватывал ртом член Иджичи. На это было слишком сложно смотреть. Годжо не рисовался, не стонал, и несколько раз подавился, прежде чем начать помогать себе рукой, но его рот был распутным, нетерпеливым, и когда Иджичи поднял взгляд и увидел своё отражение в узком зеркале шкафа, ликующий, безрассудный огонь в собственных глазах смутил его. Он запустил руку в белые волосы Годжо, и замер, когда тот оторвался от его члена и посмотрел на него. Фонари за окном погасли, а потом снова загорелись, и пока они двое были в темноте, уличные огни отбрасывали тени на их телах. — Можно я тебя трахну? Иджичи удивился, что Годжо спрашивал, как-то осторожно с ноткой вины. — Да. — Уверен? — Лицо Годжо было нечитаемым. Свет за окном не мигал. — Да, — повторил Иджичи. За все время у него было несколько партнеров. Кто-то был ласков, кто-то был груб. Но почти все были старше и максимально отстранены. Они уходили молча и не смотрели на него после. Годжо почти поцеловал его, но после лишь мягко коснулся губами его подбородка; потом рука Годжо мягко подтолкнула Иджичи уткнуться лицом в кровать, и колено Годжо раздвинуло его бёдра. — Сатору, — сказал Иджичи один только раз, пока Годжо жёстко трахал его, и Годжо застыл на секунду, прежде чем продолжить, и было хорошо, так хорошо чувствовать Сатору в себе и его руки на своём теле. — Мне надо идти, — сказал Годжо несколькими минутами позже, пока послеоргазменная истома еще наполняла тело Иджичи. — Ты можешь остаться, — сказал он неуверенно. — Нет. Годжо приподнялся на кровати, пригладил волосы назад, и Иджичи почувствовал, как заскребло под ложечкой. Стало снова паршиво, как было почти всегда. Паршиво и одиноко. — Я виноват… — Нет, — отрезал Годжо. — Нам не следовало. — Следовало. — Но тогда… — Иджичи приподнялся следом, посмотрел в окно, лишь бы не на Годжо. — Ты получил, что хотел. — Ты так думаешь? — голос Годжо слегка дрогнул, как тогда много лет назад на нижней палубе, а после он ушел.