В океанах поют киты

Прошел месяц. Следом прошел второй. А после время помчалось как бешеное, Иджичи не успел оглянуться, как зима уже начала приближаться к концу. Ранним утром Иджичи сидел за своим рабочим столом, делая вид, что работает. Он переделал все, что можно было еще прошлым вечером, поэтому сейчас перекладывал карандаши, переключался с вкладки на вкладку на рабочем компьютере, чувствуя, как слезились глаза от усталости. Он провалился в тревожный сон на диване в тот самый момент, когда солнце начало садиться, и проснулся от назойливой головной боли, бившейся в висках. Уже дома, когда он чистил зубы, Иджичи тупо изучал, глядя в зеркало, широкий ассортимент порезов и синяков на груди, но лечить их не стал. Они продолжали спать вместе. Он и Годжо. Украдкой, со злой улыбкой Годжо брал его за руку, тогда как Иджичи ничего не мог с собой поделать, позволяя увести себя в подсобное помещение, когда шло важное совещание; в гостиничный номер, где любой мог их узнать; позволял затащить себя на заднее сидение машины, где хоть и были затемнены окна, у него все равно тряслись поджилки, и странный узел пугающего возбуждения замирал где-то внизу. Годжо ему снился. Там он обнимал его со спины и целовал в шею, отчего Иджичи, проснувшись, чувствовал смесь вины, стыда и удушающей слабости. Как-то раз Годжо привел Иджичи к себе, наблюдал внимательно, пытливо, хоть и делал равнодушный вид. В квартире было свежо и прохладно; из окон открывался вид на Токио, освещенный яркими желто-розовыми огнями. Годжо заварил Иджичи чаю, но пообщаться им так и не удалось, поэтому, словно разозлившись, Годжо бросил пару колкостей, и, дурачась, отвел Иджичи в гостиную. Они трахались, медленно, долго, пружины дивана Годжо слабо скрипели; и у Иджичи было время заметить всё то, что никак не получалось заметить в прошлые разы: пульсирующую жилку на горле Годжо, как почти незаметно он прикусывал губы, когда кончал; собственную руку, болезненно тонкую, сжимавшую его плечо. Годжо заставил его смотреть на себя, когда Иджичи кончал, повернул его лицо к себе за подбородок, тогда как второй сжимал член Иджичи. В этот момент Иджичи показалось, что за окном несколько раз загорелся и погас свет, пока его не выгнуло рукам Годжо навстречу, и он не застонал, содрогаясь и чувствуя, как побежала по телу усталость. Позднее, когда Иджичи застегивал пуговицы на своей рубахе, а Годжо бездумно валялся на диване животом вниз, то изо окна на них смотрел укрытый туманом Токио, и предчувствие чего-то необыкновенного заставляло учащенно биться сердце. Годжо устало вздохнул и попросил забрать кое-какие документы на тумбочке, когда Иджичи будет уходить. После того вечера всё стало только сложнее. Они не понимали друг друга. Самая простая и обыденная вещь перерастала в конфликт, и Иджичи начинал бояться Годжо. Вздрагивал от его появления, что злило Годжо еще больше, отчего даже секс становился менее приятным, становился болезненным, с привкусом разочарования. Но стоило Иджичи остановиться, прервать их встречи, как становилось еще хуже, еще тяжелее, словно ему дали попробовать нечто, от чего сейчас не было никаких сил отказаться. Сегодня утром Иджичи торопливо оделся, выхлебал стакан воды, отыскал ботинки у дивана и пошёл на работу часом раньше, чем нужно было, потому что не мог больше выносить свою квартиру: книги, над которыми они с Годжо и Нанами корпели на прошлой неделе, и которые он спихнул в темноте с кофейного столика, возвращаясь с работы, футболку Годжо на пороге спальни, которую он со злости хотел пустить на тряпки, но после сразу передумал, и кровать, на которой сбитые в кучку холодные простыни перепутались с тёплым одеялом, подаренным ему Секо на прошлое Рождество. Когда он шел вдоль холодных белых стен морга, то от пола отскакивали голоса говоривших людей в самом дальнем помещении. — Тебе нужно собраться и что-то с этим сделать, — голос Секо, словно стальной нож разрезал тишину. — Ты на днях еще специализацию психолога получила? — несерьезный, шутливый тон Годжо сквозил сарказмом. — Мне больно на тебя смотреть. — Ну, так не смотри! Иджичи замер на середине пути, по коридору вором прошелся сквозняк, отчего Иджичи почувствовал, как по спине побежали предательские мурашки. Голос у Годжо был надтреснутым и пустым, такой, каким он его никогда не слышал: — Думаешь, я не вижу все эти осуждающие взгляды и полунамеки в тупых фразах «О, Годжо-сан, Вам не кажется, что Иджичи-сан как-то плохо выглядит?»? И… Иджичи, как будто своими глазами увидел, что в этот момент Годжо прикладывал руку к лицу, скрываясь за ней. — И я пробовал поговорить, — Годжо сделал особый акцент на последнем слове. — Но сейчас я думаю, может, вообще не стоит, раз всё вот так. Иджичи почувствовал, как в желудке появился кислый спазм, словно он проглотил огромную согнутую рыбью кость, и теперь она медленно распрямлялась в животе. — Слушай, Сёко, я и правда настолько ужасен? Иджичи никогда не думал, что так сильно ненавидит это чувство. Вина и стыд растекались по венам. Он главная причина всеобщего разочарования. Сначала он не оправдал свои надежды, не оправдал чаянья своих родителей, а после в жалкой попытке оправдать себя, не справился даже в желании хоть как-то помогать другим. Иджичи прижал документы к груди, стараясь как можно быстрее покинуть морг, поэтому конец разговора он так и не услышал. — Ужасные люди обычно о таком не спрашивают, — Секо заправила прядь за ухо, ухмыляясь. Стояла тишина, пока за стенами журчала вода в трубах. Годжо прыснул, помотал головой, вытянул вперед свои длинные ноги. — Ну, и когда пойдешь за дипломом психолога? — спросил он, прикрывая глаза, надеясь хоть немного поспать перед приходом учеников. — Мне и своих проблем хватает, — ответила Секо.