В океанах поют киты

— Я не буду вас уговаривать, — сказал Годжо. — Если вы не уступите сейчас, большая часть из вас умрет. Это было правдой. Однако никто не пошевелился. Иджичи смирно стоял рядом и смотрел в пол. Если бы эти люди знали о Годжо больше, поступали бы точно также. Но они его не послушали. Через пару минут они вошли в здание, чтобы спуститься вниз в подвальное помещение, где с потолка капала вода, а стены прогнили от сырости. Иджичи Годжо велел вернуться на первый этаж, решив побыть один на один со своими мыслями. Однако его порыв прервал мертвый Гето. Сначала он долго скрипел, кряхтел и ходил кругами, а после прислонился к одной из стен подвального помещения, наблюдая за тем, как Годжо водил пальцами по стенам в поисках искомого, сокрытого из виду проклятия. Он плохо выглядел. А может так и должны выглядеть все мертвые, порожденные горькими воспоминаниями близких им людей. Годжо думал, он будет спорить, нудеть и поучать, как обычно. Но Гето молчал. Стоял и смотрел, на него с крыши капала вода, а его глаза были блеклыми с красными прожилками. — Уходи, — прошептал Годжо. — Уходи, мне нечего тебе сказать. Но он не уходил, а все пялился, бродил из угла в угол и кряхтел. Годжо оставил его внизу подвального помещения, и когда поднимался по грязной лестнице обратно наверх, в лицо ему лился свет, а позади неотрывно буравила спину пара больных с красно-синими прожилками глаз. Иджичи отирался у выхода, Годжо дотронулся до его плеча, улыбнувшись от уха до уха. Иджичи коротко вздрогнул, обернувшись. Иджичи стал еще лучше. У Годжо больные и странные предпочтения — он сам так считал. У Иджичи втянулись щеки, и от этого глаза сокрытые за стеклами очков, сделались еще больше. Годжо никак не мог распознать, о чем тот думал, и это сильно злило. У Годжо больное проявление привязанности. Порой ему хотелось схватить Иджичи за горло и начать душить, просто для того, чтобы понаблюдать за реакцией. Иджичи считал его отвратительным человеком, интересно, начнет ли он ценить его доброту после этого? Вероятнее всего — начнет. Годжо жестоко ухмыльнулся своим мыслям, на языке появился привкус ржавчины, от самого себя как будто затошнило. В груди паскудно заскребло, а из подвального помещение, откуда он только что вышел, повеяло холодом. Он схватил Иджичи под локоть, — так обычно хватаются за спасательный круг, — и затолкал обратно внутрь здания, грубо прижал к стенке холла и трахнул прямо там. Иджичи жалобно стонал, удерживая руку у самого рта, на что Годжо силой завел его руки за спину, ощущая странную, пугающую власть делать с ним все, что душе было угодно. Из-за этого чувства Гето являлся ему чаще, а собственная неспособность справиться с ситуацией и держать себя в руках, злила еще больше. Он толкнулся вперед сильнее, застонал, ощущая всем телом, как Иджичи под ним пробила дрожь. Это была больная, будоражащая кровь привязанность, которая родилась из теплого до конца несформировавшего интереса, а в итоге превратилось в одержимое и израненное чувство, которое пугало до самых костей. Оно доставало изнутри нечто, что Годжо никогда не рассчитывал в себе найти. И виноват в этом был не Иджичи, а он сам. Когда они выходили из здания, земля под их ногами задрожала, и дом обвалился. Когда они отъезжали, из окон машины Годжо провожал глазами Гето, который стоял на обломках и махал им вслед.