В океанах поют киты

Они ориентировались по солнцу и по карте, но Иджичи все время казалось, что Юджи поглядывал на небо и карту только для того, чтобы успокоить самого Иджичи. Дорогу Юджи знал и так — иногда встречаются такие люди, которые точно знают, куда надо идти, пусть они даже и никогда по этому пути не шли. Юджи часто задавал вопросы, улыбался и смотрел на Иджичи по-детски восторженно. Иджичи чувствовал странную смесь вины, гордости и страха. Он не уберег мальчишку, что на него полагался. Разве Юджи не следовало на него злиться, быть разочарованным? Почему он продолжал смотреть, словно Иджичи и правда мог что-то ему дать полезного? Болота, где они искали источник проклятия, казались бескрайними, но Иджичи знал, что скоро они их преодолеют — вдали виднелись сопки, а западный ветер приносил гарь от горевшего леса, о котором говорили жители деревни, где они остановились на ночь. Солнце у них над головой пекло и как будто раздваивалось, у Иджичи заболели глаза. Юджи оставался уверенным и беспечным, это передавалось и Иджичи. Они улыбались и болтали о совершенно неуместных вещах: о велосипедах, о скрипучих досках в стенах колледжа, о детстве, которого у обоих почти не было. Каждые полтора часа они делали остановку и пили воду, было жарко, поэтому риск обезвоживания оставался высоким. В этих местах пропадали люди, ходили слухи о культе, однако руководство сочло это обычным проклятьем. Когда же они поднялись на холм, а после спустились вниз к реке, то на противоположном берегу вокруг вышки виднелись малочисленные жилища. Всюду пахло. Юджи искал способ перебраться на другую сторону, пока Иджичи смотрел на небольшую деревню, где возле хижин на жердях вялилась рыба, вывернутая костями наружу. Раздался странный вздох, а потом ветер сменился на восточный. Пахло все-таки кровью. Со стороны деревни, со стороны этих хижин, так похожих на болезненные нарывы. Иджичи оглянулся, Юджи подгибал штанину, намереваясь проверить, насколько была глубока река. Поглощенный этим делом Юджи не чувствовал, как стороны другого берега тянуло кровью. Иджичи хотел позвать его, но почему-то этого не сделал, а неотрывно смотрел на хижины, и ему было страшно. В окружении полчищ проклятий ему уже давно не было страшно, а здесь почему-то да. Страшная болезнь поразила деревню, жители обезумели, превратились в искаженные образы самих себя. Пара человек были убиты в сельском амбаре, оставшиеся жители совершили самоубийство. Взявшись за руки они образовали круг в самом центре поселения, сейчас их тела частично обглодали дикие животные, что более не боялись заходить в деревню. Юджи молчал всю обратную дорогу. Наверное, он не ожидал, что самое большое проклятие человека — его собственный разум. На улице стояла ночь, когда они ехали обратной дорогой в колледж. Юджи спал на заднем сидении машины так тихо, что у Иджичи, наблюдавшем за ним в зеркало заднего вида, промелькнула мысль, что он умер. Снова. Испугавшись, он съехал с дороги. Поспешно обернулся назад, включил свет. Его подопечный дышал, но тихо, и лежал абсолютно неподвижно. Иджичи коротко выдохнул, но не сразу отправился в путь. Он выключил свет и немного подождал. Слушал болота и смотрел на звезды, которые висели возмутительно низко. Колледж их встретил стрекотанием сверчков и бликами зажженных фонарей. На входе в общежитие их встретил Годжо, облокотившийся о косяк двери. Он очевидно уже знал о случившемся и пришел поддержать своего ученика. Иджичи опустил глаза в пол, ощущая, что во рту появился неприятный привкус горечи. Последние пару взаимодействий с Годжо прошли для Иджичи ужасно. Когда тело Юджи, парня, который даже не достиг совершеннолетия, лежало на холодном столе в морге, он думал Годжо убьет его или как минимум покалечит, потому что в глубине души Иджичи чувствовал, что заслуживал этого. Затхлый воздух морга сдавливал грудь, он сдерживал слезы, а Годжо говорил — это мерзко. Мужские слезы — это мерзко, как же противно на это смотреть. У них на столе лежал труп ребенка, а между ними поднималось нечто старое и невысказанное. Они расстались полгода назад, если, конечно, можно назвать расставанием то, что они просто прекратили все, что стало зарождаться. Они перестали разговаривать, секс стал редким, пока не ушел вовсе. Через месяц оба вели себя так, словно между ними ничего никогда и не было. Иджичи ушел с головой в работу, Годжо в обучение учеников. Все стало прежним, но немного иным. Годжо вбил себе в голову, что Иджичи всегда и во всем потворствует руководству, что ему нравится исполнять их бесчеловечные приказы. И в тот день, когда печаль облупила стены морга непроходимой стеной, Иджичи казалось, что он тонул в вине и страхе, а Годжо умирал от вины и злости. И если бы в тот день Юджи не открыл глаза, когда отчаяние стало отступать, чуть-чуть, едва заметно, кто знает, куда бы оно их завело. Юджи тогда улыбнулся, и на какое-то удивительное мгновение Иджичи подумал, что все было и будет хорошо. И то, что произошло, и то, что произойдет. В тот день он больше не плакал и спал невероятно крепким сном. А за Юджи стал приглядывать денно и нощно, словно тот был ему родным, словно он нес персональную ответственность за его благополучие. Ему каждый в этих стенах был почти родным, поэтому любая потеря бы стала чем-то невосполнимым. Осознание своей причастности к чему-то целому, хрупкому и тому, что можно потерять, не давало ему заснуть при написании очередного отчета или отказать, когда кому-то требовалась его помощь. Ему было горестно смотреть на то, каким подавленным себя чувствовал Юджи после сегодняшней миссии, поэтому даже не сразу расслышал вопрос Годжо в ночной тишине, когда они проводили Юджи до спален, а сами спускались вниз по дороге, где раскачивались бумажные фонари от ветра: — Ты как? — А? Подул теплый влажный ветер, лето в этом году стояло жаркое, тут и там разгорались лесные пожары, несмотря на частые дожди. Годжо повторил свой вопрос: — Я спрашиваю, как ты? Я слышал, что произошло. По реакции Итадори все понятно, но ты… аномально спокоен. — О, — Иджичи моргнул, они остановились на середине дороги, где не горела часть фонарей. Снова подул ветер, он поднял микроскопические капельки с луж, закружил их в воздухе, так что часть попала Иджичи в лицо. Он снял очки, устало потирая глаза рукавом. — Я в норме. Меня уже вряд ли чем-то можно удивить. Годжо хмыкнул. — Да ты боишься всего и всех. — Я? — Иджичи от удивления перестал тереть глаза, но очки обратно не надевал. — Возможно… — он посмотрел на Годжо, чей образ размывался в темноте, без обычного смущения. Почему-то сейчас это казалось нормальным. Смотреть на него и помнить все, что между ними было. Не притворяться. — Он замечательный. — Кто? — не понял Годжо. Он совсем незаметно встал ближе. — Итадори-кун. Он замечательный. Болтливый. Так много вопросов задает. Это хорошо. Очень хорошо. Про будущее тоже спрашивает. У всех. Мало кого интересует будущее. А он спрашивает. Почему он спрашивает? Словно у меня могут быть ответы, — Иджичи покачал головой, вновь протер глаза, а после смешливо хмыкнул, — Если что — это не слезы, просто раздражение. Вода попала, а может просто глаза устали. Вам же обычно противно, вот поясняю. А то мало ли. — Я и не подумал, что ты плачешь, — сказал Годжо. И если бы Иджичи его сейчас рассмотрел, то понял бы, что тот стоит в полном замешательстве и смотрит на него как-то совершенно по-новому. Но Иджичи не смотрел на Годжо, он смотрел как ветер раскачивал фонари вдоль дорог, как раскачивались ветви деревьев, как они отбрасывали тени в саду, и продолжал говорить: — Сегодня, знаете ли, был очень жаркий день, мы с Итадори-куном шли по самому пеклу. Кругом это болото, а он все про погоду, про семью, про вас, про друзей говорил, про велосипеды стал со мной спорить. — Про велосипеды? — Годжо удивленно хмыкнул. — Да! В туманном небе повис огромный овал луны. Небо наваливалось сверху, Годжо подошел еще ближе, он возвышался над ним, и Иджичи, словно почувствовав его настрой, отвернул голову в сторону. Нос Годжо уткнулся о его щеку, Годжо разочарованно выдохнул, а после в полуночной темноте потерся о щеку Иджичи своей. Они долго стояли молча. В Токио грядет необратимое. И медленно, исподволь, с позорным страхом и мелкой ложью хотелось спрятаться от всего здесь в этом дне, а после на корню прервать этот момент, чтобы после, когда придет миг и ему неизбежно придется расставаться со всем, что ему было дорого, было не так больно. — Почему? — у Годжо хрипел голос. Он был смирившимся. — Почему ты не хочешь мне это дать? Он вновь, словно потянулся к его губам, а после лишь потерся о его щеку. — А с чего ты взял, что у меня есть хоть что-то, что я могу тебе дать? — у Иджичи задрожала нижняя губа. — Ты так изощренно издеваешься? Что такой, как я, может тебе дать?