В океанах поют киты

На улицах было полно народу. Они сбились в кучки и жадно следили за бегущими иероглифами на билбордах зданий. Инцидент в Сибуя потряс всю Японию, люди не знали причин, лишь чувствовали, что утро того рокового дня стало началом чего-то поистине страшного. Небо над Токио внезапно заревело, Иджичи поднял голову вверх, одной рукой держась за раненый бок, и в тот момент он почувствовал, словно его рассекли топором пополам, и он развалился на две части. Над крышами домов мчались и мчались бомбардировщики, один за другим, улицы Токио потонули в их реве и визге. Дети начали плакать, взрослые кричать. Токио не знал своего врага в лицо, но был готов сражаться. Самолеты сгинули, Иджичи ощутил, как тряслись его губы в безмолвном крике. Война была объявлена, а обычные люди не знали её причин, не знали, почему и ради чего погибло столько людей. Иджичи направился в центральный парк. До начала церемонии похорон хотелось побыть несколько часов наедине с собой. В парке было пусто. В этом году аномальное лето никак не хотело отступать, и первое дыхание осени коснулось деревьев только сейчас. Зелень сливалась с золотом, образуя калейдоскоп красок, воздух был теплым, но солнце щадящим. Все это было последними подарками бабьего лета. Он просидел в парке до полудня, не чувствуя ни грусти, ни горя, ни сожаления. Лишь лица всплывали перед глазами. И ушедшие годы. И наконец — то застывшее выражение лица у Годжо в ту теплую августовскую ночь. Годжо тогда раздраженно отстранился, отошел на несколько шагов и спросил: — Ты это говоришь каждому или только мне? Он ждал выжидательно и долго, пока Иджичи хмурил брови, до конца не понимая, что можно было на это ответить. Годжо ждал, но после прервал его мысли коротким: — Ясно. А через два месяца произошел инцидент в Сибуя. Иджичи чуть не погиб, и когда он после всего случившегося беспокойно спал в холодной больничной палате, ему без конца снилось то самое разочарованное выражение лицо у Годжо и его короткое «ясно». Что ему было ясно? Что это вообще должно значить? Почему Годжо было ясно, а самому Иджичи нет? Какое же дурацкое слово, это «ясно»! В ту ночь в голове было пусто, он думал, что был свободен, но не спал всю ночь. А потом эти мысли начали преследовать его, и тогда, когда он уже был готов спросить об этом у Годжо, что же это означало, спрашивать стало уже не у кого. Когда он пришел в себя после ранения, стояло раннее утро. Солнце хотело пробраться в палату сквозь восточную дверь, но лишь освещало пыль в центральном коридоре. Иджичи смотрел на свои руки. На длинные пальцы в порезах. Эти руки, сильные и тренированные, сотни раз они спасали его жизнь и жизни товарищей, но тогда, когда так многое от них зависело, они оказались бессильны. Секо коротко сообщила о смертях. О Нанами, об учениках, о Годжо… Она смотрела на помятый отчет о пропавших студентах в своих руках, но не на Иджичи. — Он не умер, — сказала она. На подоконнике в пепельнице тлела недокуренная сигарета. Старые привычки рано или поздно возвращаются, Иджичи не стал ее об этом расспрашивать или как-то попрекать. Он смотрел на свои руки и думал о том, как мало он успел сделать и сказать. — Просто неизвестно когда вернется, — договорила Секо, поправляя прядь. «И вернется ли вообще», — додумал за неё Иджичи. Могут пройти сотни, тысячи лет, когда его удастся вызволить из той тюрьмы. Иджичи успеет состариться и умереть, вырастет новое поколение шаманов, для которых Годжо сможет стать прекрасным учителем. Только жить он будет среди незнакомцев, когда прежний мир станет для него безвозвратно потерян. Или же он умрет там, в этой коробке, закончив жизнь в глухом неведенье, что же произошло дальше. Годжо умрет один, и Иджичи по этому поводу ничего не чувствовал. Там внизу в морге лежали обугленные тела его товарищей, через несколько дней он должен был похоронить первого и единственного друга, дети пропали, мир был на грани, но он ничего не чувствовал: ни пронзительного ужаса, ни печали. Даже грызущее чувство сожаления отступало куда-то на задворки. Он коротко кивнул Секо на прощание и отвернулся к стенке, чтобы проспать до конца следующего дня. Он словно снова возвращался под воду, бродил по дну, тяжело переставляя ноги; слышал других, словно отдаленное эхо. А после наступил день похорон, и пришлось выныривать на поверхность. В тот день небо светило настолько ярко, что у Иджичи слезились глаза, когда он покидал стены больницы. Где-то вдали, где в прах обратились сотни домов, поднимались черные дымные столбы, словно там до сих пор продолжалось сражение. Оставшиеся дома продолжали разрушаться и оседать на землю, образую после себя столпы пыли и пепла. В три часа Иджичи поднялся со скамьи в парке, так и не найдя ответа, что означало то короткое «ясно». А через какое-то время, когда с положением дел все давно смирились, последовала новая череда смертей и сражений. И в один из таких дней, когда он, наверное, свернул не туда, потерялся в зиме, в кровавой улыбке проклятий, Годжо вернулся...