На расстоянии не трогать

***

      Ужин можно было назвать обычным, хотя маложирный кролик удивительно сладко таял на языке, утопая в аромате свежего укропа и кориандра. Ганнибал методично, кусочек за кусочком, отправлял еду в рот, неожиданно задумавшись: они с Уиллом никогда не обсуждали океан. Видимо, большая вода не его стихия. А может, всё ещё впереди.       Уилл практически с самого детства стоит по пояс в воде, молчаливо сражаясь с неустанно быстрым потоком реки. Не каждый в нём видит это, вернее, не сразу, но он — воплощение противостояния. Конфронтация с внешним миром, нормальностью и самим собой вшита в его генетический код.       А как отчаянно прекрасно он сопротивлялся энцефалиту? Вспоминая сочные и особенно колоритные моменты под бутылку Капо Мартино, Ганнибал смаковал их вместе с глотком белого вина, как если бы вновь очутился рядом с пылающим жаром Уиллом. Даже будучи на грани, он сражался.       Уилл неохотно плавился в руках Ганнибала, словно старая засохшая глина, рассыпался и капризничал, когда тот держал его беспокойную голову, пытаясь раскрыть рот. Иногда становилось обидно, что Ганнибал не мог в полной мере разделить с ним воспоминания пограничного существования.       Да, конечно, он многое вспомнил или, скорее, представил, додумал, увидел в кошмарах. И всё же Уилл не был уверен, где грань между реальностью и его воображением, настоящим и нет.       Интересно, он помнил руки Ганнибала холодными и жёсткими или уверенными, но нежными? Определённо, Ганнибал был максимально нежен, когда раскрывал ему рот и запихивал трубку в пищевод. Он бы не посмел надругаться грубостью или хирургическим безразличием. Даже убаюкивал после, мягко удерживая голову на коленях, обтянутых костюмом-целлофаном, отрешённо перебирая мокрые волосы.       На какое-то мгновение Ганнибал даже хотел, чтобы Уилл проснулся в его объятиях совершенно здоровый, прежний, чтобы можно было пройти с ним весь этот путь ещё раз.       Противостояние никогда не казалось предательством. Дерзким отказом — да, юношеским максимализмом — может быть. Это всё возбуждало Ганнибала в некотором роде.       Особенно незамутнённое подростковое бунтарство.       Но вот когда он учуял пряный и горький запах Фредерик Лаундс, его будто коснулся Иудин поцелуй.       Ну конечно, Уилл не убивал Фредди — бульварную бесстыжую бестию. Хотя, бесспорно, в своём воображении он казнил её достаточно жестоко, почти поверив, как если бы это случилось на самом деле.       Ганнибал закончил ужин, допив бокал Капо Мартино, ощущая, как в груди прорастает детская обида — скользкое и неприятное чувство.       Уилл подарил ему иллюзию возможного побега. Вместе. Он побудил мечтать чаще, а после отобрал всё. Бесшумно подкравшись и просочившись под кожу безвкусной водой, он бессовестно обманул и надругался над откровенностью.       И конечно же у Ганнибала чесались руки в желании так же бестактно отобрать что-то ценное у него, вот только теперь по-настоящему, без шуток.       Он поднял глаза на Эбигейл, которая доедала своего кролика в вине, так изящно пряча вилку между губ. Она улыбнулась тепло и смиренно, он ответил ей тем же.       Он уже отобрал у Уилла Эбигейл. И не потому, что тот уверен в её смерти. Совсем нет.       Как бы Уилл ни желал заменить ей убитого отца Гаррета, отец у неё уже был — Ганнибал. И видят боги, он хотел вернуть Уиллу его милую дочь. Преподнёс бы её белокожую, с невинными глазами оленя, заново воскресшую, как дар…       Вот только не теперь.       Убрав салфетку с колен, он встал из-за стола и, обогнув его, мягко поцеловал Эбигейл в макушку — она пахнет сандалом.       — Я на прогулку, — хрипло прошептал он.       — Передавай ему привет.       Ганнибал удивлённо посмотрел на неё.       — Это он позвал тебя на прогулку. Кто ещё так поздно вытащит тебя из дома после ужина? — она задумалась на мгновение, словно вспоминая, что «мертва». — Вернее, мне бы хотелось передать Уиллу привет.       — Я знаю, дорогая. Я знаю, — он погладил её по смоляным волосам, а она, как послушная девочка, сложила на коленях руки.       Уилл смотрел в глубокое небо так долго, что его глаза слезились. Наверное, прошло уже минут тридцать, как он позвонил Ганнибалу и сказал, что ждёт недалеко от дома. Он снял очки и быстро смахнул влагу, услышав, как за спиной зашумел тополь, провожая разгульными ветвями стаю сорвавшихся птиц.       Это всё ветер — беспокойный, колючий. Он лохматил волосы Уилла, щекотал ими высокий лоб.       Было уже достаточно поздно, чтобы происходящее можно было спутать со сном. У Уилла такое бывает. Он не всегда, даже в здравом уме, в полной мере может отличить ночь и сон.       — Поздновато для прогулки, Уилл, — Ганнибал подошёл к нему со спины. Он не пытался подкрасться. — Что ты здесь делаешь? Почему позвонил?       — Работал допоздна. Прости, что прервал ужин, — пожал он плечами.       Это не ответ, почему Уилл оказался неподалёку именно от дома Ганнибала, но тот не стал переспрашивать.       Они синхронно спрятали руки в глубоких карманах пальто.       В это время почти никого нет, и когда они свернули с улицы, отдаляясь всё дальше и дальше от особняка, прохожие испарились вовсе.       Молча, они пересекли длинный парк, который закрылся за их спинами лязгающими тяжёлыми воротами смотрителя. Пройдя ещё некоторое время, Уилл огляделся и остановился, а потом сел на бордюр, совершенно не опасаясь возможных автомобилей.       Ганнибал не был уверен, что он сегодня ещё заговорит. Быть может, просто приехал выгулять его, как выгуливает своих собак.       — Здесь словно бермудский треугольник, чувствуешь? — всё же заговорил Уилл, потирая замёрзший нос.       Ганнибал посмотрел на него сверху вниз, а потом набрал полную грудь городского воздуха.       — Я тут был и не раз. Вот увидишь, нас ни одна машина здесь не побеспокоит. Даже очутись мы тут в час пик.       — Ты думал навсегда потеряться? В этом бермудском треугольнике, — спросил Уилл и смахнул чёлку с глаз. Ветер и правда был надоедливо колким.       — Может быть. Знаешь, теряться совершенно не страшно, — поднял на него глаза.       Они влажно блестели. — Мне было лет пять, когда я потерялся на парковке. Я даже не удивился, что со мной это произошло.       — Ты был с матерью? — уточнил Ганнибал.       — Да.       — Она хотела, чтобы ты потерялся?       — Больше всего на свете. Она хотела больше всего на свете, чтобы я потерялся и чтобы нашёлся, — ответил Уилл, а Ганнибал всё же сел с ним рядом, и их плечи соприкоснулись друг с другом.       — И что в итоге, она тебя всё же потеряла или нашла?       — Потеряла. Она так рыдала, когда прибежала в полицейский участок. Так обнимала меня. Но всё же она была разочарована.       — А ты нашёл себя, Уилл? — Ганнибал участливо смотрел в его лицо.       Тот нахмурился.       — Думаю, да, — внезапно улыбнулся так по-детски открыто, как будто на дворе Рождество и чудеса творятся тут и там.       — Найдя себя, тебе стало проще быть рядом с женщинами, — хоть Лектер и говорил отстранённо, эта фраза всё равно разрушила воцарившуюся магию, и Уилл вынуждено поёжился.       Нет, ему определённо всё ещё сложно с женщинами, и Ганнибал это знал. Хотел уколоть.       Уиллу всё ещё сложно со всеми. И никто и никогда так долго не был с ним рядом и так мучительно изматывающе не дразнил его близостью на расстоянии.       — Это несущественно, — откашлялся он.       — Женщины? Или близость?       — Близость с женщинами. Мужчинами… — Уилл запнулся и резко поднялся на ноги.       И откуда только вновь эта нервозность? Он никогда в здравом уме не говорил Ганнибалу про мужчин. И не был уверен, знает ли тот о них, проник ли своими щупальцами в самые последние, перепрятанные мысли и воспоминания.       — Неважно с кем.       — Звучит, как оправдание, — Ганнибал хмыкнул, рассматривая фигуру Уилла.       Они редко бывают в такой позиции — когда он стоит выше.       — А ты звучишь так, словно ревнуешь, — фыркнул Уилл в ответ и надел очки, будто пытаясь спрятать глаза.       — Я и не скрываю этого.       У Уилла чесался язык, но он всё же проглотил слова про Алану, её тело, три раза в неделю согревающее постель Ганнибала.       Нет, он не ревновал.       — Как бы ты хотел умереть? — спросил он, перепрыгнув с темы на тему.       — Наверно, в чьих-нибудь крепких объятиях. Я бы поведал, как это.       — Я бы тебя обязательно выслушал.       — Только не умри со мной вместе, — Ганнибал протянул руку, и Уилл крепко схватил его за ладонь, потянул, и они почти оказались в объятиях друг друга, плотно прижавшись.       Ганнибал знал: в следующий раз, когда Уилл окажется в его объятиях, он войдёт в его живот острым лезвием ножа, в одно такое непростое касание разрезая их жизни на очередное «до» и «после».       Но пока они всего лишь обменялись тихим дыханием и долгими взглядами вместо прощания.       Ганнибал направился в сторону дома стремительно и быстро, а Уилл к остановке, петляя по лабиринту ночных улиц. Его преследовали собственные мысли, запутавшись в волосах, обмотавшись петлёй на голой шее.       Он хотел потеряться сегодня навсегда. Но не один.        «Уедем? Вместе», — это был голос Ганнибала. Он следовал за Уиллом по пятам, постепенно сливаясь со звуком каблуков по асфальту, стираясь об подошву. Превращаясь в несущественный гул.       Уилл вернулся домой только под утро. На удивление, в голове было сюрреалистично чёрно-бело и пусто. Он выпустил собак на улицу и не торопясь последовал за ними в лес.       Лес оказался неприветливо холодным, а лай затерялся в непроглядной чаще. Он простоял на одном месте минут двадцать, пока не почувствовал, как проваливается в мягкую мокрую почву, и вода проникает в неподходящие для прогулок туфли. Несколько раз свистнул свою стаю, подзывая её к себе.       Дома включил тёплую воду, чтобы набрать полную ванну. Умылся и оглядел ровную щетину в запотевшем зеркале.       Почему-то Уилл был уверен, что Ганнибал сейчас проделывает то же самое, только с бритвой в руках.       Ах, ещё одно отличие: он совсем недавно поднялся с кровати, а Уилл лишь планирует лечь.       Когда вода набралась, сбросил с себя одежду на пол, контрастируя оливковой смуглой кожей с белизной ванны. Он залез в горячую воду, представляя, что Ганнибал предпочитает прохладную.       Нет, был уверен, что тот любит освежающую ванну.       Закрыв глаза, он оказался на берегу океана. Солёные брызги щекотали лицо, горячий песок обжигал пальцы на босых ногах, а рядом сидел расслабленный Ганнибал в белой свободной рубашке.       — Ты когда-нибудь видел кита? — спросил он, всматриваясь в бесконечную лазурь.       — Нет, — ошарашено ответил Уилл.       — Кит — символ возрождения. Олицетворение ковчега, с одной стороны.       — А с другой?       — Врата в ад, — сказал Ганнибал и стянул с себя рубашку, а затем и лёгкие штаны. Встав перед Уиллом, загородил собой солнце, шум океана, солёный ветер — всё.       Он был китом.       Ничего не оставалось, как протянуть руки и упасть в тёплое и бесконечное.       Слившись с китом, Уилл стал космической частью вселенной, способной бороздить другие миры.       Когда, наконец, вынырнув, он вновь вдохнул, то над поверхностью воды расходились белёсые разводы — примитивное напоминание удушающего и быстротечного оргазма.