На расстоянии не трогать

***

      Возвращение домой было для Ганнибала волнительным, даже если отбросить все обстоятельства, вынудившие его вновь посетить Европу. Родной материк встретил осенним, таким ещё нежным и молодым солнцем, из-за которого утренняя медитация на каменном балкончике длилась дольше приличного.       Несмотря на побег и официальный статус опаснейшего преступника, Ганнибал выглядел на удивление расслабленным, даже неряшливым. Беделия могла бы принять его образ за маскировку, но причиной всему был воздух. Чистый европейский воздух свободы, с чарующим привкусом родного дома и юности.       Он мог начать утро с вина, а вечер закончить чашкой кофе. Хохмил, в открытую дерзил и хищно показывал зубы, больше не опасаясь, что Беделия увидит на них кровавые разводы. Он рассекал по узким улочкам на спортивном байке — громко, вызывающе, неуловимо.       Такой Ганнибал был более губительным, чем прошлый, а их отношения с Беделией уже давно приняли пернициозный характер. Им безотлагательно требовалось хирургическое вмешательство.       Она раздевалась перед ним, словно демонстрируя, что вполне аппетитна. Быть может, Беделия хотела, чтобы Ганнибал уже тогда решил, с какой её части начать, не дождавшись мариновки из улиток, устриц и белого вина.       — Человеческое любопытство всегда было сильнее чувства самосохранения, — он поднял соскользнувшее платье с мраморного пола и протянул ей стакан белого вина. Предпочитая носить вечерние наряды на голое тело, теперь она стояла перед ним обнажённая: тонкая, почти прозрачная кожа, длинные белые волосы на голове и по-детски лысая внизу.       Беделия напоминала иву — такая же утончённая, но стойкая. Вечно тянулась к чему-то сокровенному, важному, истинному, но ей не дотянуться, если только не сломать.       — И ты хорошее этому подтверждение, Ганнибал. Твоё любопытство привело тебя к бегам, — сказала она, отпивая освежающее вино.       — Нас, — проходя мимо, он втянул тонкий, одновременно кислый и сладкий аромат её тела.       Нет, такое дорогое мясо должно настояться ещё.       — Ты же понимаешь, не могла лишить тебя компании.       Он оставил её одну ёжиться на сквозняке в старой гостиной. Испытывал странное чувство отрешённого беспокойства, словно наблюдая за собой со стороны, из-за стекла.       Он лишь пытался отгадать, что за эмоции обуревают этого, такого знакомого человека.       Ганнибал убивал небрежно, даже вынужденно, не испытывая никакого удовольствия, былого интереса или хотя бы трепета. Всё происходило машинально, будто он был не в своём теле.       Иногда ему казалось, что это наказание за всаженное лезвие в живот Уилла. И, если убить его теперь по-настоящему, то всё вернётся на круги своя.       Ганнибал будет свободен.       Он включил свет в спальне и подошёл к холсту, рассматривая себя в образе Вертумна — с венком на голове из сочных ягод, пожухлых листьев и цветов.       В его ногах сидел Уилл — Помона, облачённый в тонкую пурпурную тунику. Он смотрел на Ганнибала, наконец согласившийся отдать ему руку и сердце.       За их спинами расцветал сад из человеческой плоти.       Смахнув невидимую пыль с картины, Ганнибал открыл коробку с цветными карандашами.       Сделал несколько штрихов, вспоминая, когда же в последний раз рисовал в цвете. Наверное, в детстве.       Восемь месяцев без Ганнибала потребовалось Уиллу, чтобы свыкнуться с мыслью — он плохой человек. Восемь месяцев он верил, что ему хватит благоразумия выйти из этой кровавой и бессмысленной игры.       Не хватило.       Безусловно, Уилл жаждал поквитаться. Вот только стоило ему причалить к острову с призраками — поместью Лектров — и повстречать пленённую Чио, он остыл.       Он остановился в дешёвом мотеле и теперь смотрел сквозь мутное стекло в небо, где, еле выдерживая конкуренцию с ночными огнями города, мерцали две звезды.       Не зная выхода, он ощущал, как внутри растёт пустота. Куда бы ни пошёл, что бы ни делал, думал бы или не думал бы о Ганнибале — за ним по пятам ходила грусть.       Уилл был терпимо пьян, заглушая эту грусть и боль от ран после падения с поезда. В одной руке он всё ещё держал пустой бокал, а в другой сжимал лезвие ножа.       В поисках умиротворения он пытался представить, как сделает это. В конце концов, он уже с десяток раз воображал смерть Ганнибала от своих рук, но в этот раз ничего не выходило.       Вместо этого Уилл закрывал глаза и видел пустоту — вязкую, словно чёрное расплавленное золото.       Он открыл глаза вновь, когда услышал скрип входной двери. Обернувшись, увидел в коридоре высокий силуэт. Конечно, это был Ганнибал.       Тот устало потирал шею, снимая остроносые ботинки. Вместе с ним в комнату вошли запахи морской соли, чернил и старых библиотечных книг.       Он стянул с себя пиджак и носки, улыбнулся Уиллу той улыбкой, которой одаривают люди, что прожили друг с другом слишком долго.       А потом лёг на кровать прямо в одежде, подложил руки под голову, расставив локти в стороны. Он рассматривал потолок и всполохи жёлтого света фар на нём. Уилл крепче сжал нож, в горле пересохло — вряд ли он мог сейчас вымолвить хоть слово.       Он поставил бокал на подоконник и развернулся к лежащему на кровати Ганнибалу — ведению. Ему ничего не стоило подойти к нему, сесть с краю, провести пальцами по волосам, откидывая их со лба.       Немного нежности, чтобы нанести сокрушающий удар в беззащитный живот. И когда он сел, Ганнибал доверчиво закрыл глаза. Его дыхание было спокойным, глубоким — таким реальным.       Уилл почти невесомо подцепил край свитера, надетого на голое тело, и потянул его вверх, оголяя загорелый живот.       Он сильно сжал нож, чувствуя, как больно заломило онемевшие пальцы.       Не хотел медлить.       Заворожённо глядя на живот Ганнибала, где мог оставить такую же кровавую «улыбку», только более глубокую и смертельную, Уилл наклонился и… поцеловал.       Прильнул сухими губами по центру, над пупком, ощущая, как Ганнибал затаил дыхание — он ждал удара.       И Уилл поцеловал его ещё раз, словно успокаивая.       А потом закрыл глаза, укладывая голову на обнажённой коже, прижимаясь ухом, слушая умиротворяющее дыхание и отдаваясь захватывающему разум сну.       Всё было так по-настоящему правдиво, что ему не хотелось просыпаться никогда.       Их встреча спустя восемь месяцев оказалась столь стремительной, как если бы два локомотива неслись навстречу друг другу. Бум! Катастрофы не избежать. Смертей тоже. Никогда ещё ноша не была для Ганнибала одновременно такой тяжёлой и невесомой. Он нёс обездвиженного Уилла в своих липких от крови руках, будто тряпичную куклу.       Утопая в снегу, ему ничего не стоило опустить его в этот снег, перевернуть на живот и лишь немного подождать. Уилл бы захлебнулся снегом, а Ганнибал гладил бы его между лопаток.       Он мог бы даровать им обоим наконец прощение и прощание — свободу друг от друга.       Ганнибалу было плевать на обещание Алане. В конце концов, она должна ему собственной жизнью. В конце концов, он вырвал и спас Уилла из рук Вёрджера. И теперь жизнь Уилла — это исключительно его выбор.       Он взглянул на обнажённую шею и виднеющуюся грудь Уилла и ускорил шаг, оставляя за собой глубокие следы, испачканные кровью, будто маки, расцветающие на снегу.       Ему пришлось сломать замок, чтобы попасть в дом. Дом Уилла встретил его непривычной тишиной. О стае напоминали только подстилки и несколько разбросанных по полу игрушек.       Уилл дёрнул рукой, будто пытаясь отмахнуться от чего-то, и замычал — к нему постепенно начинали возвращаться способности двигаться и говорить.       — Потерпи совсем немного, вот мы уже и дома, Уилл, — ободряющим тоном сказал Ганнибал.       — Пить, — тихим и хриплым голосом отозвался Уилл, еле размыкая губы.       — Конечно, сейчас, — Ганнибал не стал разуваться и прошёл в дом.       Он уложил Уилла в спальне на кровать. Тот заскрёб пальцами по покрывалу — может, произвольно, а может, в поиске опоры и чего-то знакомого.       — Мне включить свет? — спросил Ганнибал, но Уилл в ответ только замычал и заморгал ошалелыми глазами.       — Пожалуй, хватит и ночника, чтобы в углах не мерещились страшные тени. Ганнибал включил тусклый свет и оставил Уилла всего на пару минут, чтобы набрать воды и сделать чай.       Он знал, что через окна за ними наблюдает Чио, рассматривая мельчайшие подробности дома Уилла сквозь оптику. Он улыбнулся ей — она же ему вряд ли.       Вернувшись в комнату, Ганнибал напоил Уилла водой, а сам отпил чай — безвкусная трава.       — Надеюсь, ты не будешь против, если я взгляну на твои раны?       — В-валяй, — устало вздохнул Уилл.       — А ещё нам не мешало бы помыться.       Ганнибал аккуратно приподнял его, прижав к своей груди, и погладил по взмокшим волосам, стянул с плеч пальто.       Снова упав на подушки, оставшийся в одних брюках Уилл поморщился. Его правое подстреленное плечо выглядело неважно — под повязкой кожа была красной и горячей.       Ганнибал отправился на кухню вновь, чтобы найти аптечку. В первую очередь, та оказалась забита бесполезным аспирином и глистогонными для собак. Отыскать бинты и хоть какой антисептик — было удачей.       Проходя мимо ванной, он заглянул в неё, слил воду, дождался, пока пойдёт горячая.       Только тогда, случайно взглянув в зеркало, увидел собственное отражение — чужеродное в окровавленном и порванном пальто.       Раздевшись до боксёров, вернулся к Уиллу. Тот, похоже, задремал, и его пришлось не сильно ударить по щекам, возвращая в реальность.       — Я тебя полностью раздену, Уилл, — предупредил Ганнибал и успокаивающе прижал ладонь к шраму на его животе.       Уилл не возразил, только сжал челюсти, уставившись в потолок.       Ганнибал расстегнул ремень, медленно потянул за собачку, стащил брюки, а затем и нижнее бельё, обнажая аккуратный член и на удивление ухоженный лобок.       Уилл дёрнул рукой, пытаясь неловко прикрыться.       — Ты сначала должен отмокнуть в ванной, чтобы я снял с тебя перевязку и сделал новую, — заговорил Ганнибал, отвлекая его от наготы и смущения.       — Плечо воспалилось. Не критично, но всё же.       Он просунул одну руку под лопатки Уилла, другую — под бёдра, чуть ниже ягодиц. Тело Уилла было тёплым и мягким.       Ганнибал крепко прижал его к себе.       Уилл уже мог немного держать голову и устроил её на голой груди Ганнибала.       — Вот и хорошо.       Он отнёс его в ванную комнату — вода уже набралась, а зеркало запотело.       Подойдя к ванне, проверил воду — в самый раз.       Медленно присел, опуская Уилла в воду. Тот гортанно застонал, его щёки почти мгновенно покраснели, и он в удовольствие закрыл глаза.       Ганнибал вспенил губку, не жалея мыла. Постепенно вытесняя запах металла и грязи, в нос ударил сладкий аромат мятной корицы.       Он аккуратно омывал плечо, затем предплечье и кисть, с усердием намыливая каждый палец.       Уилл всё так и не открыл глаза, веки подрагивали, ресницы дрожали. Опустив его руку в воду, Ганнибал чуть наклонился и, застыв в нескольких сантиметрах от лица, поцеловал.       Сначала прикоснулся губами к ресницам — один глаз, затем второй.       — Вряд ли этот невинный поцелуй заставит отступить кошмары, — сказал он.       Уилл открыл глаза.       — Где-то в тебе так много нежности, — тихо проговорил он и, подняв руку, дотронулся мокрой ладонью до щеки Ганнибала. — А во мне — нет.       Это прикосновение было таким лёгким, как если бы ветер гладил первые маки — любовно, почти невесомо.       Теперь Ганнибалу казалось, что эти самые маки прорастали в его сердце. И ему чудилось, что их запах чувствует Уилл.       Утром же Уилл отверг его.       Ганнибал вырвал из своего сердца распустившиеся маки, а Уилл не принял букет, возведя пик собственной жестокости в абсолют — хороший мальчик.