По эту сторону леса

      Мы нашли его в первый день лета.       Как сейчас помню: лежит, клубочком свернувшись, коленки худые к животу прижимает, дрожит, кожа бледная уже синевой отдает. Волосы — светлые, длинные, по плечам узким раскиданы, словно пытается укрыться и от ночной прохлады спастись. В местности нашей зимы холодные, а лето чаще жаркое, душное, только пока вот не разогналась еще погодка, ну а вечером и подавно. А в лесу так и вовсе промозгло, продрогнуть в два счета можно.       В общем, лежит он — честно, даже с ходу и не ясно, что пацан, — хорошо еще на мху мягком, а не на земле голой. Люкс замирает возле его тщедушного тельца, лает, меня зовет. Сперва, грешным делом, думаю — жмурик, придется теперь ментов городских вызывать. Ан нет, шевелится.       — Эй, живой? — тупой, конечно, вопрос, ну а что еще спрашивать?       Трогаю за плечо, а он глазищи круглые распахивает резко, зыркает жалобно, а радужки, голубые и ясные, будто светятся.       Зато видно теперь, что точняк жив.       — Встать сам можешь? — уточняю, а он в ответ лишь головехой молча мотает. — Так, ладно, пойдешь со мной, а там уж разберемся.       Тянусь вниз, поднять его хочу, чтобы в избу к себе отнести для начала, а он первым ручонками тонкими за шею меня обхватывает, цепляется крепко, мне и остается только под колени его подхватить. Льнет, прижимается, как к отцу родному, мелкой дрожью все тело потряхивает. Замерз, конечно, самого аж коротко передергивает. Брр.       — Люкс, держи, мальчик, — командую псу и фонарь протягиваю. Хватает послушно пастью и несет впереди, путь освещая, пока я с найденышем на руках иду следом.       Найденыш, дома чуть у печки отогревшись, — я ему и одеяло шерстяное с носками выделил, и чая с коньячком плеснул — на мои вопросы отвечает, мол, не помнит, как в лесу отрубился. И вообще, кроме имени, о себе ничего рассказать не может. Да имя и то чудно́е, будто из книжки со старыми сказками — Лель. Ни фамилии, ни возраста точного (на вид так не старше двадцати), ни откуда родом. Ничего.       — Просто Лель, — тихо повторяет он, когда я пытаюсь у него хоть что-то выведать. — А ты?       А я в лесу не терялся, и паспорт, вон, в ящике комода лежит. Про себя и так все знаю, в отличие от тебя, найденыша.       — А я просто Юра. Егерь.       — Так Юра или Егерь? — смешливо уточняет он, кутаясь. Над одеялом, по самые уши натянутом, только глаза, как звездочки, сверкают, да кончик носа торчит.       — Зовут Юра, работаю егерем, — поясняю. — За лесом, короче, слежу. Неужели не слышал о таком?       Откуда ты, чудо такое, вообще здесь взялся? Может, сынок богатого папеньки? Приезжают тут порой за острыми ощущениями дурни городские. Но одет Лель уж больно не по-туристически: свободные легкие брюки и рубаха такая же, и босой к тому же. Но чистый, на теле, кажется, не единой раны. Не похоже, что бродил долго по лесу.       В общем, ментам не звоню. Лель хоть и странный, чудной, но на вид безобидный, да и я парень не хилый, еще и Люкс к нему с момента прихода ластится, мордой в ладонь тычется, макушку подставляет — погладь, мол. Люкс — пес умный, чуткий, абы к кому не полезет. И я ему верю.       — А можно мне с тобой жить, егерь Юра? Я тебя защищать буду.       Смеюсь его святой простоте, хотя Лель серьезнее некуда, но сам отвечаю:       — Ну живи, только здесь скучно, наверное, будет.       — А я люблю лес. И ты мне тоже нравишься.       Вот как-то так и остался Лель с нами.              Когда дни теплее становятся, Лель по лесу за мной шляется: я на обход, а он траву-мураву собирает, корешки какие-то выкапывает, листочки, пестики-тычинки.       — Вот, держи, — и вручает мне размером с пол-ладони пахучий мешочек, сухими травами набитый и веревкой затянутый. — Носи с собой. Это оберег.       — От чего? — уточняю в легком недоумении, но мешочек беру. Лелю отказать вообще тяжко, когда глазенками оленьими своими в душу смотрит.       — От всякого, — расплывчато отвечает Лель и теплыми пальцами сжатый с оберегом кулак стискивает. — Носи, ладно?       Ну а мне тяжело разве? И Лелю спокойнее.       Иной раз выхожу утром на крыльцо, кофеек пью, глаза едва продрав после сна, а Лель в рубахе моей, размера на три больше, топчется вокруг дома, что-то под нос бубнит, как бабка-заговорщица, веточки жжет, так что в ноздри ударяют нотки горьковато-смоляного запаха, и обмахивает ими избу. Сначала я, конечно, удивлялся, любопытствовал, чего он там шаманит, говорил, что выпорю, если дом мне спалит, а Лель лишь улыбался и отвечал, что это он так жилище наше — подумайте, а, наше! — от нечисти бережет, дурное отгоняет. Но за лето к его еженедельным ритуалам быстро привыкаю, стою в дверях и наблюдаю, как Лель в ведуна играет. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится, лишь бы дом не поджигало. Да и Люкс радостно увивается возле Леля, а когда я над Лелем подтруниваю, лает заливисто, мол, много ты знаешь, Юрка, мы тут хату охраняем, а ты ржешь.       Верил ли я во всю эту хиромантию? Честно, серьезно и не думал до поры до времени.       А в августе — три месяца уж минуло, как я Леля в лесу подобрал — иду на реку сети проверить. Во́ды здесь не то чтобы бурные, но не для новичков. Я же тут с малых лет сплавлялся, еще дед мой тогда егерем был.       — Юрочка, милый, не надо плыть, — Лель хнычет и буквально на локте у меня виснет, из дома не выпуская. — Беда будет.       — Да какая беда, Лельчик? Я тут все пороги как свои пять пальцев знаю, ну.       Пытаюсь его отцепить, отталкиваю, как пса настырного, а он опять за свое: пялится, зараза, слезливо так, ресницы влажные, сопля под носом блестит уже.       Остаюсь, короче.       Лель кулаком глаза трет, но улыбается и меня обнимает. Глажу его по волосне — такая мягкая всегда, пахнет вкусно. Он вообще весь такой — медово-летний.       А потом по радио вечером тем же слушаю новости: утоп мужик на нашей реке. Гляжу тревожно на Леля: сидит вместе с Люксом в старом дедовом кресле, треплет беззаботно пса по ушам и болтает о чем-то только им двоим понятном.       Ночью в итоге мысль эта об утонувшем спать не дает, мозг ест поедом. Ворочаюсь беспокойно, кручусь.       — Юронька, тебе плохо?       Среагировать не успеваю, а Лель ко мне под одеяло шмыгает и притирается нескромно сзади. Чую: кроме трусов, совсем голый, засранец. Теплый, мягкий, кожа как персик, сладким чем-то опять пахнет. Будоражит, аж грехом повеяло.       — Ты расслабься, хороший мой, я рядом, все кошмары отгоню, — шепчет куда-то в загривок, так что мурашки врассыпную.       Я почти не шевелюсь, хотя спящим не притворяюсь. Лель гладит заботливо то по волосам, то по спине пальцами вдоль хребта, по контуру лопатки обводит. По телу вмиг слабость растекается, веки наливаются тяжестью. И тут Лель еще тихонько запевает — ни слова не понять. Наречие, что ль, какое? Или вообще язык чужой — черт знает. Но так красиво, тягуче, плавно. Я будто на воде лежу летом под солнцем. А уже на грани сознания ощущаю, как Лель целует меня мягко, сахарно, будто сиропом по губам мазнули. Приятно.       Утром Лель так и лежит калачиком у меня под боком, хотя обычно вместе, а то и раньше меня подрывается. Будто ночью вымотался, устал, а не спал. Зато я свеж и бодр, как никогда. Видно, Лель и правда сон сберег.       — Защитник мой, — хмыкаю.       Сквозь прядки золотистые пальцы пропускаю, затем по гладкой щеке веду, в кончик носа тыкаю невесомо. Желание поцеловать чуть приоткрытые губы импульсом бьет в мозг, и я не сопротивляюсь. Нагибаюсь, касаюсь аккуратно, ловя на коже теплое дыхание Леля. Он чуть шевелится, и я отстраняюсь. То ли жарко становится вмиг, то ли стыдно. Или все сразу. А Лель во сне как дите улыбается. Любуюсь им, чудом моим лесным, и сердце от нежности какой-то внезапной щемит.       — А можно я с тобой всегда спать буду? — как бы невзначай спрашивает Лель за завтраком, ложку облизывая. Голову к плечу склоняет, смотрит лукаво, игриво. Ждет.       А я что? Зима близится. Вдвоем теплее.              В конце октября еду в город: по работе отчитаться, продуктов подкупить, ну и по мелочам. Лель, конечно, за мной увивается.       — Не скучай, дружище, — чешу Люкса по холке, а пес понимающе фыркает, хвостом машет.       Лель достает из кармана сплетённую из цветных веревочек косу и привязывает к ошейнику Люкса.       — Оберег? — спрашиваю я, указывая взглядом на висюльку.       — Ага, — кивает и чмокает пса в макушку на прощание.       Когда часа через три возвращаемся, Лель всю дорогу вертится, пальцы тонкие заламывает, без явной причины нервничает. Сжимаю его хрупкую ладонь в своей руке, чтобы успокоить, тогда чуть утихает. Но когда до дома считаные метры остаются, понимаю: беда. Дым столбом и гарью пахнет. Не зря Лель тревожился.       — Люкс!       Лель из машины вырывается и к избе опрометью бежит. Я за ним. Ни черта не видно, сухой лес полыхает. Всё, думаю, опоздал.       Сквозь густую завесу слышу кашель Леля и собачий скулеж. Натыкаюсь на обоих возле нетронутой избы — огонь чуть позади бушует, хотя ветер сюда дует, но пламя будто дошло до невидимой границы и замерло. Лель пса испуганного в руках баюкает бережно, а сам ревет, но видно — от радости, что Люкс жив остался.       Пожарная бригада только через час приезжает, огонь уже и сам почти потух, а мы — я, Люкс в ногах и Лель у меня в охапке — сидим в стороне, во взятый из дома тулуп кутаемся. Без слов тыкаюсь мелкими поцелуями Лелю в висок, в скулу, в щеку. Даже пропитавшись гарью, все равно собой пахнет — вдыхаю полной грудью, и легче становится.              Накануне нового года ночи окутывают лютые. Лель в кровати жмется теснее, носом мне в подмышку прячется и ждет, когда обниму покрепче, лишь тогда засыпает. Посапывает мирно, расслабившись. Сам тоже задремываю и носом зарываюсь Лелю в макушку, держу его тонкую фигуру в руках, и самому как-то на душе спокойнее. Только Люкс внезапно рычать начинает и дверь лапой яростно скребет. Подрываюсь, одевшись наспех, и ружье хватаю.       — Внутри жди, — командую коротко уже с порога, когда Лель подскакивает в постели встревоженно и таращится заспанными глазами.       Охота в нашем лесу официально лишь по особым разрешениям допускается, ну а раз есть запрет, то найдутся и нарушители. Браконьеров еще мой дед ловил, а вот мне за годы работы пока что не приходилось.       Смотрю: двое тащат убитую тушу буквально в паре метров от избы. Кричу им, предупреждая, что стрелять буду, да только выстрел раздается быстрей, чем я угрозу свою успеваю закончить. Грохот гулким эхом по лесу разлетается. Люкс скалится, лаем заходится, но без моей команды не нападает. А мне не до того уже. Смотрю, на миг оцепенев, как Лель — и когда только успел возле меня появиться? — за пузо держится дрожащими руками и на землю, шатаясь, оседает. На белом снегу в темноте крупные капли крови едва ли не черными кажутся.       — Лель… Лельчик… — зову и бросаюсь на колени рядом.       Сквозь тонкие пальцы, рану зажимающие, обильно сочится кровь.       — Обещал же защищать тебя, егерь Юра, — лопочет хрипло и улыбается ласково, блестящие от влаги глаза закрывая.       Хочется заорать, но глушу все лишние чувства. Не время. Хватаю раненного Леля на руки — прям дежавю о том дне, как нашел его, — и несусь к машине. Укладываю аккуратно на заднее сиденье и курткой своей накрываю, а сам за ключами в дом суетливо бегу, скорую все равно не дождемся. На пороге спотыкаюсь, чуть не падая, и матерюсь, как черт, хотя тут молиться впору. Люкс лежит у входа, морду на лапы опустив. Скулит тихо, печально. Чувствует.       Мчу на пределе в город, темень светом фар разрывая. На Леля смотрю чаще, чем в запотевшее от разницы температур лобовое, и вообще веду, словно на автопилоте, благо шоссе ночью свободное. В голове одна только мысль острой болью пульсирует — лишь бы успеть до больницы добраться. Лишь бы Леля спасти. Остальное неважно.       В ушах пульс шумно наяривает. В глазах — мутно. Протираю рукавом, а на ткани мокрый след. Как плакать начал и сам не заметил.       Когда влетаю взмыленно в приемный покой, Лель едва дышит и почти без сознания. Успеваю лишь пальцы холодные поцеловать, прежде чем его увозят врачи, а я остаюсь один в освещенном бледным желтоватым светом коридоре.       Наверное, на нервах отрубаюсь прямо на твердой скамье, ожидая, и когда кто-то неожиданно за плечо трясет, вздрагиваю.       Передо мной стоит врач, лицо кирпичом. Хрен угадаешь, какой новостью сейчас огорошит.       — Лель жив? — первым в лоб спрашиваю и только в тот момент замечаю, что стискиваю в кулаке Лелькин оберег. Как за святое держусь. Видимо, в куртке моей лежал, которую теперь на выброс — вся в крови Леля, — но как вынул оберег из кармана, уже не помню.       — Паренек ваш — чудо какое-то, — качая головой, отвечает врач. — С такими ранами, откровенно говоря, обычно не выживают. Тем более он столько крови потерял. Но жив ваш Лель. В тяжелом пока, но раз выкарабкался, то теперь уж на ноги поставим.       Впервые, кажется, за всю прожитую жизнь познаю в полной мере, что значит — камень с души упал. Падаю лицом в подставленные ладони и протяжно с облегчением выдыхаю, а врач хлопает по плечу и молча уходит обратно в палату.              К весне, отринув последние сомнения, все-таки решаю сдать должность и переехать жить в город поближе к цивилизации. Лель поначалу куксится, мол, лес же рядом, природа, дышать легко и свободно. Нравится тут, давай останемся. Но я непреклонен. Никогда, наверное, теперь не забуду, как его, полумертвого, в больницу из глуши этой, ранее такой родной и привычной, вез. Как обратно тощего, бледного домой забирал. За себя никогда страшно не было, а за Леля боюсь вот теперь.       Кем бы ни был мой найденыш — дух лесной, ангел-хранитель или обычный чудик, в лесу без памяти заблудший, — плевать. Главное — мой, родной. Я за Леля сам жизнь отдать готов.              Моя очередь его защищать.