Память, которой нет

-Я видел, что он очарован, — теперь Рудольфус рассказывал словно бы в пустоту, но Беллатриса проявила несвойственное ей смирение и не возмутилась такому пренебрежению. -Видел, но все не мог понять, что мой брат, такой легкомысленный и такой юный может испытывать что-то столь серьёзное. -Влюбленный Рабастан, — Беллатриса покачала головой, — как такое может быть? -Я снова будто бы там, — Рудольфус как не слышал жену, — вижу ее, чертову эту Алиру. Если хочешь, без труда могу описать платье, что было на ней. Тогда я ещё подумал, что ей подойдет решительно всё. -Ты все-таки любил её, — Беллатриса покачала головою, не то с укоризной, не то с каким-то даже изумлением. -Чёрт, Белла! — Рудольфус ударил ладонью по подлокотнику кресла, в котором сидел, скрываясь в полумраке, ярость прорвалась мгновенно, — да говорю же тебе — я ее не любил! Никогда не любил!       Он тяжело выдохнул, как будто бы на этот выкрик ушло множество его сил. -Я был радушным хозяином, клянусь Мерлиновой Шляпой, — Рудольфус снова заговорил тем же спокойным, почти отстранённым тоном, не замечая странного взгляда Беллатрисы. — Я спрашивал у нее…у них. у всех них про учёбу, как они изучают магию, кем будут. Амикус всё время жаловался на трансфигурацию и зельеварение, а Алекто сетовала, что походы в Хогсмид такие редкие. А Алира почти всё время молчала. Она сидела, изучала нас, пока я изучал её. Рабастан не мог отвести от нее взора, о, Белла…       Рудольфус расхохотался. -Белла, ты даже не представляешь, как он был обходителен! Как последний маггл, он скакал перед нею, подливая то сока, то протягивая блюдо и их пальцы соприкасались на больший миг, чем нужно было. Клянусь тебе, Рабастан дрожал! -Это свет рябил, — холодно отозвалась Беллатриса, — но ты же заговаривал с ней? -заговаривал? — переспросил Рудольфус, погруженный, видимо, слишком глубоко в воспоминания, — а, конечно! Я спросил у нее, какие предметы ей нравятся, она ответила, что ничего ей особенно не выделяется в учебе. На мой же вопрос, кем она хочет быть — только пожала плечами и сообщила, что попробует податься в Министерство. Ей не хотелось думать о будущем. -Мне непонятно это, — честно призналась Беллатриса, — я знаю, что за тебя, за меня, за моих сестер решали родители. Мы должны были идти на их факультет, должны были всегда поддерживать их традиции и следовали теми путями, которые они определяли нам. А она решала сама и ничего не могла решить? Эвану нет до нее дела, ведь так? -Не было, — глухо поправил Рудольфус, — я пытаюсь привыкнуть говорить о ней так, как нужно. Эвану не было до неё дела. И да, ты ошибаешься, если думаешь, что ей всерьез можно было решать как-то самостоятельно. Есть вопрос репутации, есть вопрос крови… -И любви? — едко добавила Беллатриса. -И любви, — подтвердил Рудольфус. — Я видел их тем же днем, в саду. Я не хотел оставлять их наедине, но Алекто и Амикус вдруг как-то оказались на моей совести, Рабастан прекрасно ориентировался в ситуации, и они ушли в сад. Я спохватился, отвлек Алекто и Амикуса, а сам, как какой-то…       Рудольфус не сразу подобрал нужное слово. -Какой-то аврор, что бросается в погоню за темным магом, я бросился за ними.       Рудольфус прикрыл глаза. Перед его мысленным взором восстала тень сада, что по-прежнему цвел за окном, стоило выглянуть, чтобы увидеть его, но в нем больше не было того дня. Снова тот сад, где-то у мраморных статуй, безвкусных, устарелых, но родных Рудольфу слышится возня.       Он снова в том саду. Он снова бежит по тем дорожкам, и застывает, увидев поцелуй Рабастана и Алиры.       Рудольфус понимает, что все кончено — ни одно слово не возымеет действия на Рабастана. Почему-то рот наполняется горечью от созерцания этих тел, поглощенных друг другом.       Позже Рудольфус придет к Рабастану, спросит: -Ты же понимаешь, что я не позволю тебе связать себя узами с этой девчонкой? Это позор на наш род. -Немного позора не повредит нашей лощеной репутации, — Рабастану не страшно. Он странно счастлив. -Она… никакая, — Рудольфусу ложь даётся с усилием. Он сам путается в своих мыслях, не понимая, что в этой чертовой Алире вообще может его не отпускать? -Поэтому ты её чуть не прожег взглядом? — Рабастан смеется, ему нравится обладать тем, чего нет у других.       Алира Розье была уникальна. В ней добродетель и порок имели равную власть. Она была сострадательна и жестока. Была, именно что «была».       Чёртова Алира! -Рабастану нравилось получать то, чего нет у меня, — это Рудольфус произнес уже вслух, обращаясь к Белле, — понимаешь? Он ошибался, как и я, в Алире. Она никому не принадлежала! Впрочем, можно ли его винить за такую ошибку? -Его нельзя, — Беллатриса покачала головой, — а вот тебя — можно и даже нужно.       Рудольфус взглянул на нее с удивлением, вроде бы даже поразившись тому, что она так внимательно слушает его. -Чем же я заслужил такой ответ? — спросил маг с плохо скрытой иронией. -Ты любил ее, — жестко ответила Беллатриса Лейстрендж. — Отрицай, если хочешь, беги от правды, но ты любил её! Это был не только дух соперничества между братьями, это была борьба за женщину. -За шлюху, — процедил Рудольфус. -Добродетель и порок, — волшебница хмыкнула, — пусть так, но ты любил ее. К слову, не рекомендую так называть ее при Рабастане, знаешь, он ведь наслал на Анотина порчу, когда тот сказал, что она дура. А ведь тогда Алира была жива!       Рудольфус не отреагировал. -Ты любил её, — добивала Беллатриса, словно бы ей это смакование приносило болезненную сладость, — ты любил ее, какой бы она не казалась тебе сейчас. -Так я и тебя любил, — тускло и глухо отозвался Рудольфус, — Алира — это попытка почувствовать то, что я хотел почувствовать с тобой. Я видел, как она относится к Рабастану, и видел, как ко мне относишься ты. Я любил тебя, Белла…       Беллатриса даже в лице изменилась. Мучительная тень скользнула по ее лицу. -Только не надо…опять!       В тоне столько отвращения почудилось магу, да и в глазах…брезгливость. Его собственная жена даже не ненавидит его — хуже! Она презирает. Ей неприятна сама мысль о том, что он ей муж.       Алира хотя бы лгала красиво! Впрочем, ее ложь имела особенное свойство — в минуту произнесения Алира верила в то, что это правда. -Не надо, — передразнил Рудольфус, хотел продолжить издевку, но осекся, махнул рукой. — Не надо, так не надо. К чёрту. -Когда ты впервые изменил мне? — спросила Беллатриса тихо и равнодушно.       Он пожал плечами: -Мысленно? не знаю. -Когда? — в голосе Беллатрисы прорезались стальные нотки. Ей было важно знать. -Помнишь мы поругались с тобой из-за того, что это…ваш, блэковский Сириус бежал из дома? -предатель! — Беллатриса громыхнула яростью. — Он не Блэк! Он жалкий, никчемный, ничтожный… -Да-да, — устало подтвердил Рудольфус, — вот тогда мы с тобой поругались. Ты сказала, что он тебе не родственник, а я ответил, что это никогда не станет правдой. Мне захотелось, чтобы ты испытала ко мне хоть что-то, но ты швырнула в меня четыре заклинания и ушла прочь. Несколько недель ты жила у матери… -И? — Беллатриса могла бы взглядом одним убить сейчас человека, который имел бы слабый дух. Рудольфус, на его счастье, не был таким человеком. -Она пришла ко мне в тот же вечер, что ты ушла. Я думал, что она ищет Рабастана, хотел, чтобы она ушла… -Плохо хотел, — Беллатриса поднялась со своего места, — поверить не могу! Ублюдок! -Не скандаль ради скандала, — попросил Рудольфус, — голова болит и без тебя. Ты меня никогда не любила. ты презираешь меня, так к чему устраивать сцену, для которой нет зрителей?       Стоило ему это произнести, как хлопок раздался в комнате. Беллатриса даже подскочила от неожиданности и разъярилась пуще прежнего на появление эльфа-домовика. -Хозяин Рудольфус просил Готе сообщить, когда проснётся хозяин Рабастан, — пропищало существо тоненько и хлипко. -Хватит пока с тебя, — Рудольфус поднялся с места и криво усмехнулся Беллатрисе, — я к брату, моя…дорогая. -Я еще не…- Беллатриса повернулась на каблуках, чтобы высказать все свое возмущение, но Рудольфус уже оставил ее в комнате. -Глупый эльф! — Беллатриса горела желанием кому-нибудь ввалить за все то невысказанное и сдержанное, — ты… накажи себя!       Не дожидаясь, пока Готе исполнит ее приказ, Беллатриса вылетела прочь из комнаты, почувствовав в горле странный комок.