Память, которой нет

      Рудольфус и Рабастан Лейстренджи имели много сходств во внешности, воспитании и мировоззрении, но, Мерлин, как они были различны тем внутренним чувством и морем, что жило в их душах. Рудольфус считал себя сдержанным, более разумным, хладнокровным…любой бы поспорил с каждым из этих утверждений, любой, кто не знал бы его брата — Рабастана, разумеется.       В Рабастане всё было жизнью и кипением. Он не мог оставаться равнодушным и даже воспитание, которое запрещало так резко выдавать свои эмоции, не могло остановить его от истинной реакции.       Рабастана многие считали слабым. Тот легко лез в драку (причем, не всегда даже магическую, что вообще ни разу не делало ему чести), также легко обижался, поддавался на провокации, а, столкнувшись с ударом, искал спасению в огневиски.       И если даже что-то простое, неосторожный взгляд или слово, затрагивало его до глубины души, то потеря Алиры…чертовой Алиры, с которой он так сильно и крепко был связан, его могла убить.       Рудольфус знал эту его особенность. Именно это его знание и заставило отслеживать состояние брата. Лейстрендж до одури боялся того, что Рабастан, не справившись с горем, зальется огневиски до самой смерти. Однако он знал и строптивый нрав своего рода, а потом понимал, что стоять над душой, выливать огневиски и запирать Рабастана бесполезно — тот все равно найден выход для того, чтобы напиться и утолить свое горе в кипящей дряни…       У порога его комнаты Рудольфус немного остановился, прислушался — тишина. Странно даже, что Рудольфус не мог себе объяснить — хороша эта тишина в данную минуту или же — дурной знак?       Постучал. Ответа не последовало. Рудольфус вздохнул и толкнул дверь в комнату своего младшего брата, внутренне готовый уже едва ли не ко всему на свете.       Впрочем, даже эта внутренняя готовность не позволила удержать сердце от судорожного сжатия и болезненного тычка холодной иглой сострадания и жалости.       Его брат Рабастан сидел на полу в затемненной комнате, в которой порядок уже не просто был разрушен, а, скорее, сожжен ко всем драконьим камням. Силуэт, одинокий и сгорбленный вырисовывался посреди полуразрушенного мира огромной комнаты. -Рабастан? — Рудольфус позвал тихо, так тихо, что даже сам удивился этому.       Рабастан тяжело поднял голову, кивнул и снова уткнулся взглядом во что-то, что белело и дрожало в его пальцах.       Рудольфус приблизился в нерешительности и осторожно опустился рядом с братом на пол, по которому вольно были разбросаны какие-то листы пергамента — жалкие, потрепанные, потертые, обломки перьев, какие-то страницы из учебников или дневников? — Рудольфус не приглядывался.       Он, наконец, понял, что белеет в руках Рабастана. Дрожащий лист пергамента, а на нем — портрет.       Горло Рудольфуса сжалось петлёй безысходности. Не надо было даже вглядываться в живое лицо и в эти глаза, чтобы узнать их обладательницу. Чёртова Алира. Чертова Алира ухмылялась на портрете, и ухмылка ее показалась ядовитой, когда Рудольфус разглядел ее черты. В жизни она такой и была. Ядовитой. И Добродетельной. Чертова Алира… Как художнику удалось запечатлеть эту ядовитую, адскую ухмылку — клеймо преисподней и эти одновременно чистые и ясные глаза? набросок в чернильном карандаше, но, если бы Рудольфус не видел листа, он решил бы, что она живая.       Рудольфус, пришедший проконтролировать брата, не сразу понял, что сам потерял контроль. Рабастан искоса изучал его лицо и нарушил вдруг тишину: -Красивая? -Хороший портрет, — пробормотал Рудольфус, находя в себе силы отвести взор. Он решительно уставился в стену, где висел скошенный и неоправленный флаг факультета Слизерин. Сейчас этот серебряно-зеленый стяг сливался в единое цветное пятно и если бы кто-то спросил Лейстренджа-старшего, что он видит, тот не нашел бы ответа. -Мой, — коротко ответил Рабастан.       Рудольфус невольно отвел взгляд от стены и взглянул на брата, отмечая краем сознания, как тот растрепан, как измята его мантия и даже не застегнута на верхние три пуговицы и что рубашка под нею тоже не первой…и даже не второй уже свежести.И даже шелк ту рубашку не спасает от дрянного вида. -Что «твой»? — на всякий случай уточнил Рудольфус. -Это я ее рисовал, — Рабастан неожиданно ухмыльнулся. Совсем так, как усмехалась Алира. — Я! Она позировала мне. Она хотела портрет. Я нарисовал ее. Потом — оживил. Заметил ее улыбку?       А как там можно было не заметить? Рудольфус заметил, и, в подтверждение этого, кивнул: -Да. Ты хорошо рисуешь, Рабастан. -И она мне так говорила, — Рабастан отложил лист в сторону, вытянул длинные, видимо, затекшие ноги, на полу, — впрочем, она часто и много говорила.       Рудольфус промолчал. Ему не нравился ни тон Рабастана, ни то состояние, которое расходилось с тем, которое Рудольфус ожидал встретить. -Тебе ведь тоже? — Рабастан хлопнул по плечу брата и тот едва сдержался от глухого стона — удар вышел не самый…дружественный. -Я не…- Рудольфус отодвинулся немного в сторону, но Рабастан более не смотрел на него, сидел, уставившись в стену, на слизеринский флаг. -Я все пытаюсь понять, — перебил его Рабастан и голос его странный, приглушенный, тихий, усталый, заставил Рудольфуса нервно вздрогнуть — он привык к брату буйному, нервному, насмешливому, но такого…убитого и раздавленного Рабастана встречал крайне редко. -Что понять? — Рудольфус заставил себя сосредоточиться не на тоне брата, а на его словах, что было сложно, но он чувствовал, что должен. -Любила ли она меня? Кого она вообще любила, если любила, — Рабастан уронил голову на грудь и тяжело вздохнул, Рудольфусу даже показалось, что он как-то всхлипнул. Рудольфус коснулся головы Рабастана ладонью, неловко взъерошил ему волосы и явно не знал, о чем ему сказать. -Да не трогай ты меня! — ярость была напускной и, скорее обязательной, потому что было то мгновение, когда Рабастан позволил себе быть слабым, но затем он оттолкнул от себя брата и, вдруг, спросил абсолютно спокойно: -А ты с ней спал? -С кем? — в ужасе спросил Рудольфус и горло его снова сжалось от страха. -С ней, — Рабастан неопределенно мотнул головой в сторону, где, среди кучи пергаментных клочков лежал и портрет Алиры.       Пришлось думать. Рудольфус догадывался, что Рабастан, несмотря на все свои слабости, вспышки и ярость, никогда не станет спрашивать определенные вещи, значит, его вопрос вызван…знанием? но как? Он точно никогда бы не рассказал о таком — это же безумие и поступок, достойный маггловского отродья — соблазнить возлюбленную брата! Да, пусть возлюбленная не самая достойная и вообще, она первая начала, но это недостойно мага, это проявление маггловского отребья! Неужели Алира сама ему рассказала? Зачем? Рабастан — ревнивец. Он мог в пылу гнева и её убить, и брата. -Да, — ответ одними губами, но почему же так больно? Почему кажется, что с его губ сорвался крик? -А Белла знает? — Рабастан снова удивляет Рудольфуса не той реакцией, какую он представлял. Рабастан не хватается за палочку, не хватается за голову и даже не ругается. Он спокоен. Он спрашивает о Белле. О почти что ненавидимой, ну ладно, не ненавидимой, но уж точно презираемой им Белле, как будто это для него действительно имеет значение. -Да, — повторяет Рудольфус и выдает, — прости… я потерял голову. Беллатриса отталкивала меня раз за разом. Она — такая холодная, чужая. Алира…я не хотел, нет!       Рудольфус вдруг заикается от нервного потрясения. Такого с ним не было уже очень давно — он избавился от этого заикания еще в семь лет в Святом Мунго. -Ну да, — Рабастан неожиданно издевательски хохочет, — представляю — ты отбиваался и сопротивлялся, ты ставил щит, ты выбрасывал контрзаклятия, а она, тварь такая…       Он не договорил, замолк. Теперь стал походить на себя — его пальцы вцепились в собственное горло, как будто бы даже имя Алиры разъедало ему жизнь. -Мне нравилось целовать ее, — вдруг продолжил Рудольфус, сам не зная, на кой черт и зачем говорит это, причиняя боль своему брату? новую боль! -Это уже…- Рабастан хрипит, но не заканчивает фразы, — давай…выпьем? -Тебе хватит, — без особого убеждения возражает Рудольфус, но покорно принимает бокал, когда Рабастан легким взмахом палочки левитирует стаканы к себе, наполняет их, а потом отдает один брату.       Жидкость обжигает, не согревает, но проскальзывает горящей змеей внутрь. Рудольфуса, не особенно расположенного к выпивке, передергивает.       Рабастан наполняет уже бокалы по новой, а отдавая один Рудольфусу, спрашивает вдруг: -А ты знал, что она носила наследника Лейстренджей?