Память, которой нет

      Мир Алекто Кэрроу рассыпался снежными хлопьями. Алира Розье была ее подругой, и то предательство, что она совершила, отвернувшись от Тёмного Лорда, никак не могло быть понятым Алекто. -Алира всегда была себе на уме, — Амикус, брат Алекто, хотел скорее утешить себя, уговорить себя самого, ведь ему не верилось в произошедшее, ему все еще казалось, что она вот-вот трансгрессирует к ним во двор, как всегда — очаровательная, печальная и веселая одновременно, двойственная.       Амикус давно знал, что Алира ему стала больше, чем другом и Кэрроу мог бы еще смириться, если бы она оставалась с Лейстренджем и любила лишь одного Рабастана, но теперь была лишь ее смерть.       А от смерти ее не отнять.       Его сестра не отреагировала на это откровенно слабое утешение. Она сидела, подобрав под себя ноги и смотрела в точку перед собой, никак не находя сил, чтобы очнуться от реальности, где ее подруга не только убита, но убита за предательство того, во что Алекто поверила.       Как это случилось? Еще недавно они второпях делали домашнее задание на подоконнике перед самим уроком, списывали из чужих тетрадок и занимались отписками, играли в шахматы, фотографировались…и даже висят еще те фотографии!       Алекто подняла голову: по стенам были снимки. На многих была Алира. Алира и Алекто стоят, обнявшись и медленно-медленно падает снег, падая на волосы и плечи смеющихся девушек; Алира и Алекто танцуют и даже через снимок видно, что Розье гораздо пластичнее, но на то она и Розье!       Алекто, Амикус и Алира — стоят, улыбаются. За их спинами Хогсмид. Последний курс. Алира такая красивая, и ее красота еще более выделяется на фоне обычности Кэрроу.       Алекто, чтобы занять мысль, увести ее в сторону, не дать упасть в бездну памяти, пытается вспомнить, кто же их тогда снимал? Она прикрывает глаза, не обращая внимание на Амикуса, который что-то продолжает ей говорить, но все его слова пусты — он любил Алиру. Кажется, именно после этого снимка он попытался заговорить с ней о своих чувствах.       Алекто не может сдержать улыбки — она помнит, как нервничал ее брат, постоянно оглядывался, а затем робко-робко попросил Алиру отойти в сторону. Зачем? Знал же, что Алира с Рабастаном, впрочем…       Алекто знает, что ее подруга была, как минимум, еще и с Рудольфусом. Она не понимала Алиру, но не выдавала. -Алекто! — Амикус тянет сестру за рукав мантии и та с неохотой открывает глаза: -Чего тебе? -Мы не должны с ней прощаться, — на лицо Амикуса страшно смотреть. Он молод, но в его лице лежит тень. — ты же знаешь, предателям, даже самым близкими к нам когда-то, нет места… -Знаю, — Алекто не лжёт. Она уже думала об этом. Прикинула, что так и будет, когда к ней вернулось сознание, потерянное ею спасительно после известия о смерти подруги. -Но, — Амикус проглатывает комок в горле и слова даются ему с видимым усилием, — ее вещи…я думаю, мы имеем право.       Алекто не отвечает. Она невольно тянется прочь из комнаты мыслями и вспоминает, как однажды кто-то из гриффиндорцев насмешливо заметил, что слизеринцы даже себе друзей покупают. Намек был на то, что Алира Розье, не имевшая ничего, кроме имени, изрядно, к слову, подпорченного, была едва ли не на полном содержании Кэрроу, и гриффиндорский львенок посмел заявить, что их дружба на этом и построилась.       Алекто тогда испытала первый раз в жизни жгучее желание ударить его кулаком в нос. По-маггловски, чисто ради удовольствия, чтобы услышать хруст костей. Обошлось. Кажется, обошлось… -К тому же, ее брат, — Амикус напоминает о себе и Алекто возвращается в реальность, не сразу даже понимая, что рядом с нею делает Амикус. -И Рабастан, — тихо срывается с губ волшебницы. — Рабастан, наверняка, захочет оставить себе что-то на память о ней. -Она предавала его, — Амикус не уверен. Но в этой неуверенности больше ревности, ведь он сам прекрасно знает, как Алира относилась к Лейстренджу, к Лейстренджу, а не к нему! -Она предала нас всех, — жестко замечает Алекто, — но она была нам другом. Тёмный Лорд милостив. Он не наказал ее брата. Он не наказал нас за то, что мы знали предательницу.       Алекто замолкает. Одно дело, когда ты слышишь от других, что твоя подруга предавала вашу идею, притворялась и лицемерила, работая на Орден Феникса, и совсем другое, когда ты сам повторяешь то же обвинение. Повторить — значит признать. Признать за правду, а Алекто не хочет верить в то, что это правда. -С нами она получила бы все, — Амикус тяжело садится рядом с сестрой, он не хочет этого признавать, но и его мир разрушен. Впервые он видит смерть своей ровесницы, а ведь война только-только начала набирать обороты и ему кажется, что смерть, в какой-то момент, коснется и его. -Да, — Алекто думает об этом вновь и снова. Она не понимает мотивов и поступков подруги. Нет, ее брат прав — Розье всегда была себе на уме, но, Мерлин! Почему она, чистокровная волшебница, любившая Рабастана Лейстренджа, не имеющая никаких препятствий, но обладающая всеми данными для войны, вдруг предала? Какая дьявольская сила привела ее под покровительство Дамблдора?       хотя, нет, ошибка. Покровитель может защитить. Алира же предала Лорда и была предана Орденом Феникса. Только вот в Ордене она никогда не стала бы своей, а здесь, с Лордом, у нее были все на это шансы.       Какого черта, Алира? Какого черта? -Так почему?! — Амикус бьется. Амикус хочет понять. Он не может спать, он не может есть — все слишком не походит на правду, но в то же время является самой страшной правдой.       Алекто плачет. Ее слёзы тихие, и только плечи легко-легко вздрагивают от сдерживаемых рыданий. Это ее не первый плач по утраченной дружбе. Это не первый ее плач по непонятому поступку Алиры.       Амикус спешно и неловко (он всегда очень неловок), обнимает сестру за плечи. Он знает, что нужно что-то сказать, но слова снова и снова застревают в его горле. Как сказать слова утешения, когда ты сам нуждаешься в нем? Алира бы, конечно, смогла, нашла бы и утешила. Она умела.       Умела. Теперь все о ней в прошлом. Танцевала, пела, ходила, любила, умела. Больше она не будет танцевать, ходить, петь, любить и что-то уметь. Алиры нет. Алиры нет насовсем.       А что же осталось? Мир распадается как будто бы снежные хлопья, что кружатся на одном из снимков, где Алира есть, и она осталась там навечно живой. Но реальность не отражается снимками. В реальности тот снег уже растаял, Алекто больше не улыбается, а плачет, а Алиры нет.       Миры сходятся в одной точке скорби. Амикус хотел бы тоже сесть и вот так расплакаться. Но он не может. Ему не положено. -Я думаю, что ее подставили, — Алекто не плачет. Алекто не вырывается из объятий брата, как делает это каждый раз. -Что? — Амикус сам убирает руки, в удивлении смотрит на сестру. — Что ты говоришь? -Ее подставили, — в голосе убеждение, рожденное слезами. — Она никогда не была дурой. Здесь что-то не так.       Амикус молчит. Он знает, что Алира была умнее и его, и Алекто. Она никогда не отличалась особенным геройством, и любила Рабастана. И дело нечисто, но… -Мы ничего не можем, — напоминает Амикус, — у нас только предположения, построенные на том, что мы с ней знакомы. -Мы ее друзья! — выдыхает Алекто с яростью. — Мы обязаны понять, что произошло. -Ага, поймем…- Амикус кивает с саркастичной горечью. Ему хочется понять не меньше, чем сестре, что там за чертовщина произошла, и почему Алира вдруг бросилась предавать Лорда, почему она передала сведения Ордену Фениксу и так неосторожно, что была замечена. Лорду донесли. Он пришел в ярость. Устроил показательную казнь. -Может быть, и поймём! — Алекто пытается сама убедить себя, — мы же не идиоты?       Амикус предпочитает не отвечать. -Прошу тебя, — Алекто заговаривает совсем иначе, — если есть хоть малейший шанс, что ее оболгали, что она не виновата… -Хорошо, — Амикус всегда сдается под словом женщин. Он не умеет им противостоять. -Спасибо, — сестра сама обнимает его, и Амикус слабо надеется на то, что она образумится, только вот пройдет ее горе, и она образумится!       На глаза ему попадается фотография. Та самая, где снег и Алира с его сестрой. Там все также медленно идёт снег, и совсем другая реальность.       А здесь этого снега уже нет, и нет улыбки на губах Алекто. И Алиры нет. Насовсем нет.