На Рождество

      Забавно, что из них двоих толпы не любил именно Мелоне, немного, казалось бы, более контактный, тогда как Гьяччо относился к жалким смертным с умеренным презрением и полностью их игнорировал. Наверное, поэтому сейчас он не горел желанием отправляться на каток, как бы ни было сильно желание научиться.       Мелоне не тешил себя надеждами, что поедет, просто встав на коньки, хотя остальная команда уверяла, что это достаточно просто, если сильно не перебарщивать с расстоянием и правильно ставить ноги, иначе кожаный край сотрёт тебе ногу в кровь. А теперь он попросил на Рождество именно это. Нечто нематериальное, чтобы не пришлось тратить лишние деньги, но ощущающееся важным и греющее где-то глубоко внутри.       Гьяччо был определённо раздражён, вытягивая его из машины и швыряя в руки мешок с заднего сидения, но покорно дал себя обнять. Хотелось спросить, зачем они приехали в лес, особенно в такое время, когда земля смёрзлась, а трава пожелтела, укрытая того же цвета опавшими листьями. Они шли недолго и молча, словно неуклюжие подростки на первом свидании — Мелоне даже пожалел, что у них не было свиданий как таковых, только бесконечная работа и редкие выходные, отданные на растерзание смертным грехам, в число которых, как ни иронично, убийство не входило. — Пришли, — Гьяччо оборачивается, успевая придержать задумавшегося напарника, пока тот не уткнулся носом ему в спину. Строго говоря, уткнулся бы он аккурат между глаз, но сейчас нет никакого желания думать о правильном подборе слов — он вообще никогда не был хорош в этом. — Озеро, — Мелоне смотрит вперёд, но небольшое озерцо, нет, даже лужу посреди леса. Он не удивлён, что Гьяччо знает такие места, но определённо не хочет знать, сколько там скелетов на дне. Его щёки и нос покраснели, не прикрытые серым шарфом, а изо рта вырываются, одно за другим, едва заметные облачка пара. — Я догадываюсь, что ты задумал, но мы могли просто пойти на каток. — Ты… не любишь толпы, — Гьяччо отворачивается, скрывая лицо.       Мелоне смотрит вперёд несколько секунд, а потом заливается смехом и лезет с поцелуями. Он болел наделю до этого, пускай и хвастался отличным здоровьем, так что сейчас ещё немного заторможенный и мягкий, как после долгого сна. Он знает, что это не единственная причина, раньше Гьяччо просто выкупил бы каток на пару часов, а теперь… У них в карманах пусто, зарплаты хватает аккурат на всё необходимое для существования, но как этого кажется мало. Гьяччо отмахивается и ругается, такой смешной, когда дело доходит до выражения чувств.       Коньки новые, фиолетовые почти до черноты и на полразмера больше, но бабочки в животе сглаживают неудобство, а свежий лёд отражает скупое зимнее солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом. Гьяччо ругается на каждое неумелое движение, один раз почти разбивая очки слишком сильным ударом ладонью по лбу, но направляет со всем терпением. Кажется, будь рядом какой-нибудь турник, было бы проще, но вместо поддержки только чужие ладони. Почему от этого так спокойно? Звёзды на небе видны едва-едва, но в городе и таких нет, лишь свет бесчисленных фонарей.       Мелоне теряется, плывёт по течению, мозг отказывается воспринимать информацию. Холодные ладони касаются лба, а он льнёт к ним ближе, потому что так жарко. Гьяччо смотрит как на идиота, хотя постойте, почему же «как», а потом тащит к машине почти на буксире, изрыгая проклятия. Мелоне собирает себя уже в машине, где на полную включён обогреватель. — Мог бы сказать, что ещё не поправился, — Гьяччо не оборачивается, смотрит на дорогу, но быстро скашивает взгляд в зеркало, — придурок. — Твой придурок, — Мелоне кутается в шарф сильнее, дышит на руки в попытке согреться. — Ещё одна такая выходка — в том же озере и похороню.       Мелоне смеётся и лезет вперёд, целует в щёку, но большего себе не позволяет, потому что улететь в кювет одно, а вот отвечать перед напарником за любимую машину — совсем другое. — Дома есть омела? — внезапно спрашивает он. В ответ убаюкивающее молчание и мерные полосы света от придорожных фонарей.