Огонь и сигареты

— Не смей сдаваться, Тсунаеши. Если это — конец твоей жизни, то просто начни новую, понял?

      В психиатрической больнице Савада Тсунаеши находится уже четвертый месяц. Он считал. Без друзей, без наставника, без мамы и без отца, даже без Пламени.

— Радуйся, Никчемный Тсуна. Тебе нашли подходящую замену. Больше ты им не нужен.

      Голоса в голове прижимают четырнадцатилетнего мальчишку к плинтусу. Из горла вырывается вой раненого, одичавшего — никому не нужного, как оказалось, — пса. Был бы нужен — заметили бы, предотвратили бы, поверили бы ему, а не кому-то другому.       Пламя Посмертной Воли — живой организм, выполняющий все приказы своего носителя, усиливает до предела восприимчивость организма. В независимости от своего типа — будь то Небо, Туман или вообще Гроза, у которой, вроде бы, должно было быть наоборот. То, что произошло четыре месяца и две недели назад, Савада Тсунаеши ни забыть, ни понять не может. И это сводит его с ума. Функция Атрибута Неба — объединять. Не важно, что — людей, химические составы, разрозненные факты в улики против преступника, фрагменты поломанной психики, наконец. Взамен возникает эгоистичная привязанность к объединенным Пламенем фрагментам. Запечатывание Пламени во второй раз ему неприятно, но не более того. Вопроса «за что?» заслуживает другое.

— Ты отвратителен, Савада Тсунаеши. Даже травоядные не настолько отвратительны, как ты.

      Тсунаеши помнит кровь на своих — своих? — руках и кучу трупов в каком-то очень ему знакомом месте. Он боится думать, что это средняя школа Намимори.       Прибегающие на дикий вой шатена санитары вкалывают ему какую-то дикую смесь в вены, но это не по-мо-га-ет. Савада истерически смеется, вспоминая дикий ужас и страх — почти что бе-зу-мие — в глазах Гокудеры Хаято. Он не помнит, что заставило его лучшего друга так испугаться его. Мальчику так сильно хочется исчезнуть, испариться из этого мира, но…       — Наконец-то я тебя нашла, — сквозь лживые голоса прошлого он слышит женский голос. Усталый женский голос, — Выписывайте его, — эти слова его шокируют.       Тсунаеши — а его точно так зовут, мелькает в голове вопрос, — почти не ощущает объятий, однако впервые за четыре месяца, проведенных здесь, проваливается в сон самостоятельно, без укола снотворного. От кошмаров его, это, правда, не освобождает.

***

      — Ты уверена, Дадзай? Он провел здесь четыре месяца, это опасно даже для полностью здоровых людей, а он поступил сюда с проблемами со здоровьем, — Анго уже в тысячный, наверное, раз спрашивал у меня одно и то же.       — Анго, у тебя проблемы со слухом? Он настолько же безумен, насколько здорова я. А я явно не слишком здорова, если даже Одасаку это заметил, — при упоминании Оды Анго вздрогнул. Я хмыкнула. Предал, а теперь страдает — любопытное и настолько отвратительное зрелище, что меня тянет блевать.       Мы нашли моего младшего брата в Токио, в психиатрической клинике, находящейся под патронажем Вонголы. Савада Тсунаеши оказался бывшим наследником этой организации.       — Никогда не думала, что окажусь дочерью Внешнего Советника Вонголы. Какая мерзость, — я передернула плечами.       Сейчас мы с Сакагути возвращались из Токио в Йокогаму. Мне следовало взять младшенького под опеку, ввести его в свой семейный реестр и восстановить ему здоровье. Для меня было в новинку заботиться о ком-то не из-за далеко идущих планов, а просто потому, что мы одной крови. Более того, я и сама была не слишком хорошим — а если честно, то абсолютно отвратительным — образцом для подражания, для которого не существовало понятий «добро» и «зло».       Брат спал. Его голова лежала у меня на коленях. Тсунаеши хмурился во сне и тихо постанывал. Я гладила его волосы. Мне хотелось познакомиться с его родителями. Было искушение вырезать сердце обоим — и некой Саваде Нане, и ублюдочному Саваде Иемитсу. Мне, как бывшей приютской, хотелось отомстить за свое порушенное детство.       — Не смотри так на ребенка — ты же не хочешь, чтобы он тебя боялся, — отвлек меня от размышлений бывший друг.       — Он не будет меня бояться, Анго, — я слабо улыбнулась, — Я буду с ним честна, поэтому меня он не станет бояться. А вот тебе явно стоит меня опасаться — в случае, если хоть когда-нибудь в будущем всплывет его связь с Вонголой. Я буду спасать невинных, защищать сирот, но, признайся, ты же не подходишь ни под одну из этих категорий?       Анго напрягся всем телом.       — Это слишком сложное условие? Оно невыполнимо? Ааааан-го, Ан-гооооо, скажи что-нибудь, по-жа-луй-ста!       Он тяжело вздохнул и потер переносицу.       — Ты невыносима, Дадзай, — я тихо рассмеялась в ответ.       Я искала родственников столько, сколько себя помнила. Сначала это было данью памяти прошлой мне — я откуда-то помнила свою первую жизнь — но примерно на пятом году жизни мне действительно осточертело находиться в приюте. От воспитателей я ничего не добилась — они и сами не знали, кто мои родители, так как нашли меня в свертке напротив входной двери приюта. Читая приютские книги я наткнулась на понятие «днк-тест». Меня и тут обломали — он был платным, а на меня тратить деньги и время никто не желал нужным. Сны, в которых мне снились мои родители из прошлой жизни, только усугубляли ситуацию. Мне начало казаться, что, стоит мне умереть, я вновь окажусь со своими родителями, теми самыми, которым я была нужна. Так и начались мои попытки покончить с собой. В приюте размывается понятие «добро» и «зло». Там есть только «зло», а о том, что добро существует, я знала только из снов о прошлом. Каким бы я не была гением, но жить одними воспоминаниями о «доброй» прошлой жизни я не могла. Я была всего лишь ребенком. Приют научил меня лгать, лицемерить и думать — одарил не самыми худшими качествами, хотя ложь и лицемерие в обществе почему-то порицалась.       — Наша станция, Дадзай. Пора выходить, — Анго притронулся к моему плечу, вырывая меня из воспоминаний. Я вздрогнула, но тут же аккуратно подхватила Тсунаеши, направившись к выходу. На меня косились, но, натыкаясь на мой незаинтересованный взгляд, тут же отводили глаза.       Весь путь от станции до дома я проводила в раздумьях — я совершенно точно не знала, как стоит обращаться с маленьким ребенком. С чего начать, чтобы первое впечатление испортить — этому меня прекрасно обучили еще в Портовой Мафии. Единственный ребенок, которого я знала до сегодняшнего дня — Юмено Кьюсаку — меня ненавидел. Я сама сделала всё, чтобы он стремился меня убить. Как дать понять человеку, что я не опасна для него и при этом не начать лицемерить — ответа на этот вопрос я не знала.       Тсунаеши ответил на мои вопросы сам.       — Где я? И кто вы?       — Ты у меня дома. Меня зовут Дадзай Осаму, — говорить или не говорить? Говорить или не говорить? — С этого момента считай меня своей старшей сестрой. Если ты этого, конечно, хочешь, — я поспешно подняла руки вверх, предупреждая его возможное недоверие и недовольство, — В любом случае, какое-то время я за тебя в ответе. Будешь творить дичь, хотя бы предупреждай, что ли.       У мальчика округлились глаза. Как забавно он реагирует на правду. «Прям дикий котенок», — умилилась я невольно.       — Савада Тсунаеши, — мальчик чуть ли не подскочил на постели. Я слабо улыбнулась — контакт есть, — Это ведь не Намимори и не Токио, так?       Я кивнула. Намимори, значит… Мальчишка явно был из пугливых. Глаза были полны порванных капиляров, из-за чего смотреть в них было немного непривычно. Впрочем, после зрачков Юмено меня это не слишком напрягало. Он постоянно щурился и мелко тряс головой, как если бы был подвержен паранойе или нервному тику. Никто из нас не знал, как продолжить знакомство и стоило ли тратить на это собственные нервы. Я сдалась первой, неумело приобнимая мальчика за плечи, готовая сразу же отпустить, если потребуется. С физическим контактом дело пойдет быстрее.       — Не только у тебя с сегодняшнего дня начинается новая жизнь. Я тоже совершенно недавно осталась совсем одна. Я совершенно не знаю, что мне делать со своей жизнью и совершенно точно уверена, что не приспособлена к жизни без ежедневных преступлений, крови и пыток, но я дала обещание, что выйду из тьмы на свет. Из тьмы, как ты уже мог заметить, я вышла. Чтобы выйти на свет, потребуется два года — таков срок избавления от моего прошлого. Предлагаю сделку — если за два года мы не сможем приноровиться друг к другу без использования лицемерия и лжи, то разойдемся. Если это всё же случится, устраиваться на работу пойдем оба.       — На работу? — Тсунаеши недоверчиво то жмурит, то открывает глаза, но плечи не расслабляет, — Я бы хотел стать детективом. Детская мечта, — последние слова он прошептал еле слышно.       — А ты догадлив, Тсунаеши. Именно детективами мы и будем в будущем работать.       Плечи расслабляются.

***

      На следующий день я вскакиваю в два часа ночи. У Тсунаеши кошмар. Он стонет, не может проснуться, а когда я притрагиваюсь к его лбу, мне хочется ругаться матом — у него жар, а на щеках были пятна румянца. По ночам я редко когда сплю, а когда сплю, то любой звук мгновенно меня будит. Работа в Портовой Мафии научила меня не спать, когда рядом есть люди — ибо были прецеденты. Да и собственные сны о прошлой жизни, а после — кошмары, не давали мне спать спокойно. Если бы не это, кошмар Савады и его болезнь я бы однозначно пропустила.       — Просыпайся давай, — я хлопала его по щекам. До пощёчин дело пока не доходило, но мальчик почему-то не просыпался. Только слезы на глазах выступили — не понятно было, от кошмара, болезни или моих попыток его разбудить. Когда руки уже устали, я плюнула на это дело, включила свет и пошла в ванную, набирать воды, чтобы потом облить. После пяти брызганий на лицо, он начал ворочаться. Я тут же прекратила. Поудобнее перехватив брата, я аккуратно раскрыла ему рот, начиная давить на корень языка. Другой рукой подтягивала таз с водой к краю кровати, чтобы в случае чего тошнота вылилась не на постель и тем более не на меня. Способ побудки странный, но от того не менее действенный — главное, делать это тогда, когда человек уже не находится в фазе глубокого сна. Тсунаеши просыпается почти мгновенно. Я высовываю пальцы из чужого рта, тут же комментируя свои действия:       — Ты не просыпался, пришлось будить. Не тошнит? — задаю риторический вопрос — от меня рвотные порывы не скроешь — на Акутагаве с его постоянным кашлем наловчилась. Только того рвало кровью, — У тебя жар, — про кошмар упоминать не стала — забыл, ну и ладно, а если помнит, зачем напоминать лишний раз? — Тошнить тебя не должно было. Разве что у тебя отравление, а не простуда. Либо, — наблюдая за мокротой, которой рвёт Саваду, поправляюсь я, — и то, и другое.       Чтобы ему не сверзиться с кровати на пол, поднимаю тазик на постель. Мне благодарно кивают. Я на жест вежливости лишь устало усмехаюсь. Из медицины я знаю лишь курс первой помощи и сейчас активно пропиваю курс нормотимиков.       — Сейчас вернусь. Не вздумай рухнуть в обморок, пока не приду, — отстраняясь от Тсунаеши, говорю я, — Если что, кричи.       Добиваюсь от него осмысленного взгляда и ухожу на кухню. Там ставлю на газ воду и начинаю рыться в аптечке. Пока ищу нужное мне лекарство, вспоминаю карточку болезни, которую для меня изъял Анго из закромов той самой психушки. Аллергии у брата ни на что не было. Вспомнив это, вздыхаю едва ли не с удовольствием — меньше возиться. Вообще Сакагути пообещал мне очистить и его прошлое и даже успел сделать поддельную мед. карту на имя Дадзай Тсунаеши, но сомневаюсь я, что это чудо будет в восторге, если я завтра — точнее, уже сегодня — потащу его в поликлинику или, не дай Ками, в больницу.       «Многовато же я Анго задолжала», — промелькнула мысль, тут же удавленная в зародыше.       Когда закипает вода, наливаю её в кружку и смешиваю с холодной настолько, чтобы младшенький не обжег язык. Все противопростудные, которые нашла, беру с собой и возвращаюсь в комнату, прихватив с собой термометр. Первое, что вижу, заходя в спальню, так это то, что его колотит.       — Х-холодно, — бурчит брат, но голову не поднимает. Я тяжело вздыхаю — с ним явно будет сложнее, чем с Акутагавами. Кривыми дорожками размышлений до меня доходит, что холодно ему из-за запечатанной способности, а усилился этот холод из-за простуды и отравления. Вытряхиваю таблетки из упаковки и буквально впихиваю их ему в рот по одной штуке, в перерывах между проглатыванием давая стакан с водой, чтобы запить. Его уже не рвёт, но и трясти не перестает. Я вытираю ему губы рукой.       — Чем тебя травили в психушке? — спрашиваю, чтобы понять, что делать с отравлением, — Я имею ввиду из еды.       Его начинает трясти сильнее. Я жду ответа, а пока жду, перетаскиваю таблетки с кровати на стол, гася свет и ложась рядом. Заснуть мне сегодня все же не получится, но это мелочи по сравнению с нормальным сном этого ребенка.       — Тамаго Каге Гохан, — с отвращением произносит Тсунаеши, — каждое утро. В остальном вроде бы все нормально. Рисовые каши, супы.       Я понимающе киваю. Тамаго Каге Гохан — вещь отвратительная, для того, чтобы её есть, нужно иметь нехилое доверие к повару и яйцам, иначе рискуешь отравиться.       — Тебя определенно хотели по тихому травануть, чтобы не тратить на тебя лекарства, — я не стала говорить ему о своих догадках по поводу Вонголы и её способах устранения особо опасных для неё личностей — мальчик не маленький, сам всё должен знать и понимать.       — Термометр держи, чудо дивное, — просовываю ему подмышку упомянутую вещь и чуть ли не силой укладываю обратно в кровать. Он напряжен и поначалу даже не понимает, что я от него требую — из-за чего едва не роняет термометр, — Ложись, Тсунаеши-кун, ты должен поспать.       На его успокоение уходит примерно полчаса. Он ворочается и трясется даже под тем одеялом, под которым обычно сплю я — а я та ещё мерзлячка. Я уже было расслабляюсь, думая, что теперь-то никаких выбрыков не будет, как вдруг его складывает пополам.       — Да чтож такое-то?! — непроизвольно повышаю голос, наблюдая за мучениями подростка. Тсунаеши глотает ртом воздух. У него из глаз брызжут слезы, и я наконец-то понимаю, что случилось — отходняк. Черта с два он мне доверяет, но моя квартира — не палата в психбольнице, я не врач и не его родители с друзьями, кинувшие его. Если бы не болезнь, отходняк бы растянулся во времени и не был бы таким сильным — по себе знаю. Но я рада, что всё сложилось именно так — у меня был период растянувшегося отходняка. Несколько периодов. Вылились они мне в брл и проблемы в эмоциональном спектре на хронической основе. Плюс, Мори-сан еще что-то говорил про маниакальный психоз. У Тсунаеши был эпилепсический припадок. Я впервые в жизни порадовалась тому, что все термометры у меня были неубиваемые — Мори-сан в своё время специально искал такие. Очередная попытка самоубиться при помощи термометра прошла неудачно, я тогда заработала себе лишь ртутное отравление и головную боль от нотаций.       — Тише-тише-тише-тише. Ш-ш-ш-ш, — я подгребла мелко колотившееся тело под себя, не давая ему лишний раз двинуться и тем самым навредить себе, — Успокойся, Тсунаеши-кун. Иначе свяжу и выкину в ванну, — я старалась говорить бодрым голосом, чтобы мальчик окончательно не расклеился, но с каждым произнесенным звуком понимала — не выходит. Меня накрывала паника. Я потянулась к прикроватной тумбочке — на этот раз за своими таблетками. Мне не дали этого сделать, вцепившись в меня, как клещ.       — С-савада, дай мне выпить успокоительное, или я за себя не отвечаю, — злобно шиплю на его действия. Чувствуется мне, что не жизнь у нас будет, а сказка — чем дальше, тем страшнее. «Псих с брл берет на воспитание ребенка из психушки» — чем не хорошее начало, мать её, истории?! Вообще, по-хорошему, надо было его медленно отучать от психбольницы — для этого достаточно было перевести его в любую больницу (не психиатрическую) Йокогамы — тут просто-напросто врачи адекватнее. Я ему слишком быстро поменяла обстановку — с одной стороны это хорошо, импринтинг и всё такое — нечто подобное со мной в детстве проделал Мори-сан, как я сейчас понимаю. С другой стороны — плохо. Я не врач, позаботиться о его состоянии не могу, так как и у меня всё плохо с этим же.       Разболелась голова. Руки сами потянулись к шее. Начался уже давно привычный мне сеанс самоудушения. Разумом я понимала, что следовало бы побыстрее отцепить от себя Тсунаеши и выпить таблетки, но тело реагировало иначе. Подо мной завозились.       — Дадзай-сан? — послышалось мне на краю сознания, — Дадзай-сан, что Вы делаете?!       Меня понемногу отпускает. Желание перестает брать надо мной верх, а паника в голосе ребенка начинает действовать на меня отрезвляюще. Чувствую полное опустошение и начинаю двигаться к таблеткам. На этот раз мальчишка мне не препятствует. Выпиваю сразу и успокоительное, и первый попавшийся нормотимик — на упаковке читаю надпись «нормотим». «Литий, значит». Глотаю сразу, запивая тем самым стаканом воды, которую не допил братец. Он, кстати, не сводит с меня взгляда. Я тихо смеюсь, ловя этот его взгляд. Давненько на меня не смотрели с таким беспокойством. В последний раз это были Одасаку с Анго. В глазах Савады был ужас вперемешку с беспокойством.       Во рту ощущалась кровь, а руки периодически простреливала боль и тянущее ощущение, какое бывает от покидающей организм крови. Я с удивлением смотрела на разодранные бинты на запястьях. По ним кровь стекала вниз, капая на простыню.       — Это я так зубами? — спросила я в пустоту. Совершенно не помню, чтобы я после удушения переходила на разгрызание вен. На этот раз с постели вскочил Тсунаеши. Мне было как-то пофиг, что он делает — у меня было какое-то полукатоническое состояние, в котором мозг может только регистрировать происходящее вокруг. Мне не хотелось двигаться, не хотелось ничего делать, я просто сидела на кровати и залипала на разгрызенные бинты и на свою кровь на них же. Изо рта капала кровь. С запястий капала кровь.       Это было красиво.       Очнулась я от этого состояния примерно… Честно, не знаю, сколько времени прошло, но за окном было всё также темно. Тсунаеши принес ведро с водой, в котором и промывал мне сейчас руки. На руках уже, кстати, бинтов не было.       — Спасибо, — я равнодушно посмотрела на парнишку. Он вздрогнул, переставая промывать раны, — Профессионально делаешь. Был опыт?       Прежде чем ответить, Савада сглотнул.       — Нет. Я это впервые… Простите, — я лишь хмыкнула, мол, «чего уж там». После чего вынула руки из воды.       — Простуженному мальчику не следует долго держать руки в холодной воде, — оглядываю запястья. Кровь уже не текла, — Хороший у нас первый день сожительства вышел. Просто замечательный, — на улице уже светало, — Савада, если не трудно, достань из тумбочки мою аптечку. Особенно буду рада бинтам и перекиси. Они там в самом верхнем ящике, — пока вокруг меня суетятся, я пытаюсь восстановить в памяти всё, что я делала до того, как выпила таблетки. Пока что выходило так, что помнила я только попытку самоудушения.       — Сегодня нужно будет пойти в министерство, сделать запись в моём косеки, — тяжело вздыхаю, замечая дернувшегося Саваду, — Ты хочешь, чтобы Вонгола тебя нашла, Тсунаеши-кун? — он отрицательно покачал головой, — Смена фамилии — не конец света. В конце-концов, тебе же не хочется объяснять на работе, что ты не являешься кротом в детективном агентстве с целью разузнать все их тайны и передать их преступникам — тем самым, которых они выявляют и ловят?       — Мы собираемся скрыть моё прошлое? — я киваю.       — Если тебе будет легче от этого, кровь у нас одна — так что это даже не считается враньём, — у него из рук падают бинты, а сам Савада смотрит на меня круглыми глазами. Я искренне смеюсь с его лица — наверное, впервые в жизни действительно искренне, потому что останавливаться не хочется, — Как тебе твоя сестричка, Тсунаеши-кун? Нравлюсь? — шокированный подросток неожиданно усмехается.       — Дурдом в моей жизни продолжается, судя по всему. Пчхи!

***

      — Итак, где же она, — я рылась у себя в столе, ища эту злополучную вещь, — Нашла, — беру с собой карту и сажусь обратно на еще не застеленную постель — окровавленную простыню мы всё же загнали в стиральную машину. Сейчас мы сидим на кровати. Рядом со мной сидит укутанный в одеяло Тсунаеши с кружкой горячего чая в руках. После того, как мы пришли из паспортного стола, он умудрился еще сильнее расчихаться, так что пришлось его усиленно укутать, — Это — карта Йокогамы. Мы находимся здесь, — обвожу район на карте, — Говорю сразу — Йокогама город портовый. Вывод? — на непонимающий взгляд брата вздохнула, но ответила, — А вывод тут такой, Тсунаеши-кун. Портовые районы — одни из самых процветающих в городе. За счет чего, как думаешь?       — Эээ… Морские транспортные пути? — спросил он. Я просияла.       — Бинго! — и тут же нахмурилась, — Только тут есть один нюанс. И он напрямую связан с нашей с тобой безопасностью. Догадываешься? — Тсунаеши хмурится, а затем неуверенно произносит:       — Контрабанда? — моя улыбка становится шире. Он продолжает, — Якудза крышуют портовые районы?       — Да. А теперь смотри и запоминай, — я обвожу маркером береговую линию Йокогамы, — Сюда лучше не ходить одному. Но если всё же забредешь или заметишь что-то или кого-то подозрительное, иди в «Мачи-Мачи», у них есть черный ход на такой случай, с его помощью сразу попадаешь на перрон. Еще есть иностранный квартал. Вот туда — ни ногой. Даже присмерти не суйся. С тех пор, как в «Портовой Мафии» — так называются те якудза, о которых ты говорил — появился один чиби, оказаться там для нас с тобой — это билет на тот свет. Еще не советую ходить в «Лэндмарк Тауер» — там, конечно, круто, но это их главный офис, — обвела я маркером самое большое здание Йокогамы, — Полицейский участок у нас один, вот здесь, — обвела я место, — Сюда и во-о-от сюда в ближайшие два года не советую ходить даже, если ты посеял свой паспорт или телефон — мы слишком похожи, разве что рост и пол разный, тебя сразу повяжут. Полицейские иногда те еще инициативные идиоты. Вопросы? — я протянула карту Тсунаеши поближе, разворачивая к нему лицом.       — Только один. В каких отношениях Портовая Мафия и Вонгола? В случае, если Вонгола захочет поискать меня в Йокогаме, что будет делать Портовая Мафия?       — Мори-сану проще согласиться и выдать тебя им, так что особо ни на что не надейся, — сразу отвечаю я, — Однако формально тебя в Йокогаме нет. Из-за семейного реестра. Неформально они тебя искать будут только в случае прямой выгоды для организации. Надавить «королевским» авторитетом Вонгола здесь не сможет, об этом не волнуйся. Максимум, что спровоцирует твои поиски — цена за твою голову на черном рынке.       — Хи-и! Почему мне кажется, что так они и сделают?!