Огонь и сигареты

      — Знаешь, тебе стоит научиться вышивать крестиком — очень успокаивает.       — А ты умеешь? — тут же заинтересовывается ребенок.       — … нет, — немного молчу, а потом добавляю: — Мне однажды это посоветовали после одной особо длительной пытки, — Тсунаеши закашлялся, отодвигаясь от меня. Я обняла братца сзади и ностальгично улыбнулась, укладывая голову ему на плечо. Сестрица хоть и была по большей части равнодушна ко мне, но даже у неё случались такие приступы женской солидарности, — Коё тогда попался один упрямый идиот. У неё никогда не было много терпения, поэтому пришлось мне развязывать ему язык. Я обычно пытала людей одна — ну, знаешь, когда работаешь одна, людей это больше пугает. А тут… Молчит и молчит, молчит и молчит, это уже начинало бесить. Коё и предложила — я пытаю, она задает вопросы. У нас получилось, но после этого сестрица взяла и предложила научиться вышивать крестиком, — обращаю внимание на позеленевшего Тсунаеши, сидящего в кольце моих ног. Сидит и слушает, не перебивает. Даже любопытно, если ему противно слушать, почему продолжает это делать?       Я установила новый рекорд — эту квартиру я снимаю уже месяц. Вместе с Тсунаеши мы делим одну жилплощадь уже второй день. Тоже своего рода рекорд. Отравление почти сошло на «нет», однако простуда всё еще подавала признаки жизни — еще ночью Тсунаеши сообщил мне свою температуру — тридцать восемь и семь.       — А что произошло потом? — тихо спросил уже не Савада.       — Я сделала всё, чтобы она отказалась от собственной идеи. Так что гордись — перед тобой — прости-прости, сзади, — сидит самый худший ученик Одзаки Коё. И знаешь, почему самый худший?       — Всех остальных она замучила до конечного результата? — предположил Тсунаеши.       — Угу, — я окончательно расслабилась, кайфуя от физического контакта с братом. Тсунаеши вообще был слишком обнимательным человеком, его так и хотелось затискать. С учетом того, что сейчас я могла не искать подводных камней в тех людях, с которыми общаюсь, это чем-то походило на моё нахождение в обществе Одасаку. Тот тоже переносил все мои закидоны со спокойствием Будды.       Это… успокаивало.       Солнечный лучик попал мне в глаз.       — Ложись!!! — весело кричу я, сваливая парня на пол и падая следом. От оконного стекла ничего не остается. Не вставая на ноги, перекатываюсь поближе к сумке с документами, нашими с Тсунаеши лекарствами и сменной одеждой и сваливаю её на пол, мгновенно доставая из бокового кармана телефон и звоня Анго.       — Дорогой, мафи… — не успеваю ничего больше сказать, как он бросает:       — Понял, выезжаю, — и слышатся гудки. Я разочаровано цыкаю и подползаю обратно к Тсунаеши, — Не помер еще? — он со страхом на меня смотрит и нервно качает головой, — Ну, ничего, двойной суицид всегда успеется совершить. Ждем, когда у них кончатся патроны и сваливаем, план ясен? — мне кивают, — Тогда продвигаемся к окну. Тут второй этаж, максимум, сломаем ноги, — на меня смотрят в ужасе, — Не боись, все учтено могучим ураганом. Давай, двигаемся.       В одной руке держа сумку, а другой подталкивая Тсунаеши, мы начали ползти по направлению к противоположному концу комнаты. С учетом летающих то тут, то там пуль и осколков стекла, ситуация была напряженная. Несколько раз даже приходилось отталкивать подростка от летящих в него предметов. Когда добрались до подоконника, стало полегче. Всё же для меня это совершенно новый опыт — прорываться сквозь врагов не одной, а с кем-то слабее себя.       — Теперь слушай меня внимательно, Тсунаеши-кун. Во-первых, держи, — я протянула ему ту самую фотографию, — Человек слева — Сакагути Анго, он должен скоро подъехать. В моем телефоне маячок, так что, пока телефон цел, нас найдут, даже если от нас останутся обгоревшие трупы. Однако, чтобы не превратиться в эти самые трупы, нам нужно на улицу. Возьми сумку и фото, — я копалась в своей сумке, доставая оттуда пистолет с резиновыми пулями и передавая её брату, — Я стреляю, — предупреждаю его. Бывший наследник на пост Десятого босса Вонголы менялся прямо на глазах. До хищника еще далековато, но это лишь дело опыта.       Уже не Савада крепко обхватил руками сумки, прижимая её к голове сверху и согнувшись калачом под подоконником. Рядом в почти такой же позе сидела я, полностью сосредотачиваясь на пулях. «Если это те самые пули… Неужели Мори-сан начал закупать браунинги? В таком случае… в магазине до двадцати патронов, умножая на четырех стрелков… Значит, на полу должно лежать восемьдесят пуль», — напряженно размышляю я, начиная оглядывать комнату, одновременно с этим стараясь прикинуть, сколько нам тут еще сидеть, и когда нападающие уже догадаются зайти в комнату, чтобы хотя бы увидеть, мертвы мы или нет.       — Снайперов четыре. Это можно понять по размеру нашего окна. У винтовок с такого расстояния отклонение составляет примерно пять-десять сантиметров — и это притом, что я специально выбирала такое труднопростреливаемое место. Ну, ладно, это может стать любопытным опытом! Тсунаеши-кун, считай пули — их должно быть к концу обстрела восемьдесят штук. После этого они будут перезаряжать винтовки. Вот именно в этот промежуток нам и стоит прыгать, — я не стала говорить о старой, как мир уловке, которой научила этих придурков — прекращать стрелять, чтобы сделать видимость пустых магазинов. Просто потому, что у них итак не получится нас подловить — Тсунаеши-кун сейчас собран, как никогда. А еще потому, что эти идиоты — не мои бывшие подчиненные. Мои хотя бы знали, что такое поочередная стрельба. Придушу их, если эти идиоты забыли все мои советы на планерках.       Я вслушивалась в канонаду выстрелов, мысленно благодаря Хиротсу. Если бы не его любовь к разным видам огнестрела и его новинкам, я бы тут и померла бы. А сейчас наша жизнь зависит от скорости подсчета и внимательности Тсунаеши. «Наихудшие варианты — поочередная стрельба и замена стрелка. Во-втором случае их команда должна быть просто адски сработана, иначе замешкаются. Не наш случай. А вот для поочередной стрельбы у них нет ритма», — чтобы окончательно проверить это, еще сильнее напрягаю уши. При поочередном виде стрельбы возможны два варианта. Первый — стреляют все, через некоторое время несколько человек перестает стрелять, добавляя патронов в магазины. Потом они меняются. Звук при этом продолжает идти, но неравномерный — громкость то увеличивается, то уменьшается. Второй — двое стреляют, остальные двое «молчат». Потом смена. И если случится чудо, и я не услышу наложение звуков при этом виде стрельбы, я сама себя признаю гением в обучении. Пока что сменяться без наложения звука у них не получалось даже в спокойной обстановке, не то, что на задании.       «Итак, обычная стрельба до опустошения магазинов?» — они меня разочаровали.       — Восемьдесят, — после этих слов пальба прекращается.       — Сумкой закрыл голову, согнулся и прыгаешь, — я молниеносно вскакиваю с пола, на голых инстинктах закрываясь от очередной пули пистолетом. Выпрыгиваем из окна мы одновременно.       Отдача в ноги просто ужасная, падение с такой высоты — это тот еще стресс для организма, но я терплю — брату еще хуже, кажется у него ушиб, вон как кривится. В остальном Тсунаеши меня, как вынужденный напарник, пока устраивает. Не вопит, не возникает, выполняет приказы, реакция хорошая и внимателен в добавок. В бытии эспером есть один несомненный плюс — я крепче обычного человека без способности. В общем-то, именно поэтому я отдала сумку парнишке, не смотря на то, что для него это дополнительный утяжелитель.       Оглядываюсь по сторонам — к нам начинают сбегаться люди. Все из моего отряда. Отсутствуют только лейтенанты и Рьюноске. «Да тут ни одного эспера нет, что за отстой? Пушек* нет, эсперов нет, засад нормальных нет… Они меня вообще ни во что не ставят?» — потом вспоминаю, какая именно у меня способность, и настроение падает еще ниже. Иногда совершенно забываю, что способности не могут мне навредить.       — Идти можешь? — спрашиваю у подростка. Мне в ответ уныло кивают, — А бегать? — пока мы разговариваем, нас вежливо ждут. Самый настоящий постыдный факт, но эти идиоты без приказа не могут. Вот и сейчас, вместо того, чтобы расстрелять нас, пока мы разговариваем, они чего-то ждут. При этом пушки у них направлены на нас. Тсунаеши кивает еще раз, — Тогда бежим отсюда, — улыбаюсь я, выбегая на проезжую часть. Прямо на нас летит машина. За рулем вижу Анго, — Вот и наша остановочка!       — Честно, я не знаю, почему ты до сих пор жива, — машина делает крутой вираж, останавливаясь в нескольких миллиметрах от моего виска. Анго умудрился встать так, чтобы машина служила препятствием для пуль. Нас заталкивают внутрь. И только тогда, когда дверь салона закрывается, я позволяю себе расслабиться. «Эти два года будут долгими», — бросаю взгляд на Тсунаеши. Тот сидит, о чем-то задумавшись.       — Экзистенциальный кризис, Тсунаеши-кун? — в шутку спрашиваю я.       — Нет, Дадзай-сан. К дурдому в своей жизни я уже привык. Просто мне показалось странным то, что они не стреляли в нас. В отличие от Вас, я никакой ценности для них не представляю. И опасности не несу.       — Ты не прав, Дадзай-кун, — вмешивается в наш разговор Анго, — После того, как Дадзай внесла изменения в своём косеки, вписав тебя туда, как брата, я просматривал несколько раз камеры наблюдения. Часть записи вчера с одиннадцати-двадцати по одиннадцать-сорок две минуты была какой-то нечеткой, на основании чего я сделал вывод о том, что камеры взломали. Моя способность помочь не смогла, так как взлом произошел удаленно. Возможно, им приказали всего лишь «поприветствовать» тебя в Йокогаме. Я успел предупредить твою сестру о нападении, хотя и сомневаюсь, — он злобно зыркнул на меня через водительское зеркало, — что она предупредила тебя. Скорее всего, сказала постфактум, я прав?       — Я не стану извиняться, Тсунаеши-кун, — широко улыбнулась я, — Хотя бы потому, что из этой передряги ты вышел живым.       Наступившая после этих слов тишина меня не пугала. Я положила голову на плечо Тсунаеши — оно оказалось костлявым, но мне было всё равно. Мальчик от меня не отстранился. Я закрыла глаза, пытаясь хоть немного отоспаться после двух бессонных ночей. Машина двигалась медленно, да и канонады выстрелов я не слышала. Не преследуют. Так спокойно. Приятно… И тепло…       Чужое размеренное дыхание и отчетливый стук сердца успокаивали.       Уснуть я так и не смогла. Жаль.       Когда машина остановилась, я не сдержала стона отчаяния — мы были около квартиры Анго.       — Переночуете у меня. Могу даже дать снотворное. Всё равно вас здесь никто искать не будет. И, Дадзай, всё же подумай над моим предложением. Правительство вполне способно защитить вас двоих.       — Отказываюсь. Ты слишком много сделал для меня, Анго. Не хочется лишний раз увеличивать долг, — со злостью посмотрела на бывшего друга. Опять пытается влезть под кожу, тварь очкастая. Хотя польза от него есть, причем, большая польза. После смерти Одасаку уже никому не хочется верить. Устала. От смертей, от предательства, от паранойи, от постоянных попыток мной манипулировать. От жизни. От всего устала.       Чувствуя себя роботом, иду в квартиру, а там падаю на кровать. Рядом со мной плюхается брат. Анго чем-то стучит на кухне, а после приходит с двумя стаканами.       — Тут виски с успокоительным и снотворным. Теплое. Эту неделю живёте у меня, иначе не видать вам никакого рекомендательного письма через два года, — устало смотрю на него и залпом выпиваю стакан. Через некоторое время Сакагути уходит. Замечаю у себя в руке тот самый пистолет с резиновыми пулями, который за весь путь сюда так и не выпустила из руки и тихо хихикаю, отпуская его, и кладу рядом на постель. Постепенно хихиканье перерастает в сдавленный хохот, а он — в такое же сдавленное рыдание.       Это, пожалуй, самое страшное, когда лежишь в постели, и слезы катятся по щекам. Я пыталась задержать их в себе. Пальцами цеплялась за одеяло — откуда оно тут, или это сумка? Затыкала рот, сжимая в зубах ствол пистолета. Ничего не могу с собой поделать в такие моменты. Все равно плачу. Даже если понимаю, что мою слабость увидят другие. Даже если знаю, что слабости во мне не должно быть, ведь я убийца, бывший Демонический Вундеркинд Портовой Мафии и абсолютно отвратительный, неполноценный человек, потерявший всё, что когда-то было дорого мне. Жалость к самой себе уходит также быстро, как и пришла. На смену ей приходит злость. Затем — ну наконец-то, что-то в этот раз слишком долго! — на смену злости приходит равнодушие.       Глаза закрываются сами. Убьют — значит, да будет так.       Впервые за десять лет мне снятся родители.

***

      Тсунаеши не знает, как себя вести с ней. Он знаком с Дадзай Осаму всего два дня, и ему до сих пор кажется, что всё, что произошло с ним за это время — это сон; слишком реалистичный сон пациента психушки. Его сожительница, кажется, не опасна для него и даже помогает. Она кажется ему большим — больным? — ребенком, по крайней мере её рассказы о её прошлом выглядят хвастовством ребёнка, который гордится своими ранами и насилием над другими просто потому, что ему нечем больше гордиться.       Сегодняшняя попытка убить их двоих провалилась из-за грамотного, однако совершенно безумного плана Дадзай-сан. Не смотря на вскрывшиеся в машине факты, Тсунаеши понимал, почему она это сделала и был даже рад, что ему не доверяют без оглядки. Для мальчика это значило лишь одно — его считают за равного. За того, кто может, пусть ненароком, по незнанию или, наоборот, специально, подставить Дадзай-сан.       Её истерика показала ему, что они похожи. Вспоминая маму, ему часто хотелось, чтобы она разозлилась на тот дурдом, в который превратил Реборн их дом. Она ведь знала про мафию. Живя с сыном, Бьянки, И-пин, Ламбо и Фуутой в одном доме, она не могла не знать этого, пусть при ней старались это выставлять баловством детей. Но она молчала. Тсунаеши был рад за Дадзай-сан — у неё был такой заботливый друг. Его же мама не могла довериться никому. Это расстраивало. И ведь, судя по всему, Дадзай-сан тоже не горела желанием идти на поводу у кого-то и выплескивать свои эмоции. Мальчика испугала её попытка самоубийства. Кто довел её до того, чтобы она выражала эмоции в насилии над собой, он не знал.       Последнее его печалило.       Не смотря на выпитое виски, заснуть он так и не смог. Чтобы хоть как-то убить время, Тсунаеши достал из кармана штанов ту самую фотографию. Едва слышный скрип постели чуть не разбудил сестру, заставив мальчика затаить дыхание. Он не хотел её разбудить.       Фотография в черных тонах была достаточно простой. Были сфотографированы три человека — Сакагути-сан, Дадзай-сан и ещё один человек с русыми волосами в центре. Его имени Тсунаеши не знал. Все трое улыбались. Точнее, Дадзай-сан усмехалась — насколько он вообще заметил, она не улыбалась, лишь усмехалась или растягивала губы в нитку. Ну, или хохотала. На фотографии была запечатлена именно та самая, усталая усмешка, к которой за два дня знакомства он уже привык. Она и Анго-сан были в костюмах, а вот незнакомец сидел в какой-то темно-коричневой рубашке. Видимо, именно из-за одежды его и посадили по центру.       «Интересно, а кто этот человек?» — подумалось ему. И тут он вздрогнул, оборачиваясь. В дверном проёме стоял Сакагути Анго, его сегодняшний знакомый и, судя по всему, друг Дадзай-сан. Стоял и смотрел на фотографию в его руках. И взгляд этот Тсунаеши ой как не нравился.