Пламя Удуна

Он был слаб от голода и жажды, но это не помешало ему яростно сопротивляться, когда орки потащили его куда-то по темным переходам. Сын Финголфина опасен даже голый и скованный! Он разбил в кровь пару уродливых орочьих морд, переломал десяток ребер и загребущих рук, двух или трех орков швырнул в стену так, что они сползли на пол и остались лежать неподвижно. Но два здоровенных балрога скрутили его и притащили к своему повелителю. Фингон не сразу его узнал, а когда узнал, сердце его сжалось. Готмог, верховный военачальник Моргота, был здесь, и это значит, что война закончена. Его враг не назвал себя перед поединком, как подобает благородному рыцарю, но Фингон и так знал, с кем скрестил клинок. Балроги были выше самого высокого из нолдор, но среди них Готмог возвышался, как башня, и крылья его были больше, чем у короля орлов Торондора. Он не носил ни знаков различия, ни доспехов, но все же ни с кем нельзя было спутать Повелителя балрогов, одетого в облако темного пламени. Маэдрос сам рассказывал Фингону, как пришел с братьями на помощь отцу, уже поверженному на землю секирой Готмога. Тот засмеялся и ринулся прочь ураганом огня, зная, что уже нанес Феанору смертельную рану. Но, как все майя и даже некоторые из эльдар, Готмог имел больше одной телесной формы. Прежде Фингону не приходило в голову, что рога, крылья, ленты черного дыма, всполохи огня для балрогов — не более чем для него самого боевые доспехи. Без них Готмог вполне походил на любого из созданий Эру, кроме огромного роста. Даже глаза его больше не светились, как угли, и кожа была не черной, а смуглой, как у проклятых предателей-истерлингов. Волосы его были не иссиня-черные, как у южан, а цвета жаркого пламени. Больше Фингон не успел ничего заметить. Балроги кинули его к ногам повелителя и принялись избивать. Он не издал ни звука и не унизился до того, чтобы уворачиваться от ударов. Огненные бичи хлестали его, оставляя глубокие ожоги, но что такое телесная боль для Фингона Доблестного, верховного короля нолдор в Белерианде, перенесшего свирепую зиму Арамана и льды Хелькараксе! Он засмеялся бы в лицо балрогам, если бы не печалился о судьбе своего королевства, оказавшегося под пятой Моргота Бауглира. Пусть мучители хоть сдерут с него кожу живьем, но не дождутся ни крика, ни стона. Через какое-то время, постыдно короткое, он уже кусал губы, чтобы не кричать. Увы, плоть слабее, чем дух, даже у эльдалие, Звездного народа, и хоть можно не поддаваться боли, вообще ее не чувствовать нельзя. Обжигающие многохвостые плети почти что сдирали кожу живьем, и вспухшие ожоги на его теле прорывались кровавыми ранами, а потом снова запечатывались горелой плотью, и так без конца. Ему не давали свернуться клубком, пиная ногами и ставя ноги на грудь, и он все-таки унизился до того, чтобы прикрыть пах ладонями. Огненный бич сверкнул перед глазами Фингона, и тот успел подумать, что это последнее, что он увидит в жизни перед вечной слепотой, но не зажмурился. Большая смуглая рука поймала бич движением быстрым, как молния, и вырвала его из рук мучителя. Готмог швырнул своего слугу через всю комнату, обругав недоумком, и повернул лицо Фингона к себе, разглядывая. Прикосновение его было горячим, намного жарче, чем у эльдар и эдайн. Одна его ладонь была больше щеки короля нолдор, а двумя ладонями он сможет, наверное, обхватить его пояс. Удар такого кулака с легкостью отправит Фингона в блаженное небытие. — Напрасно ты разыгрываешь милосердие, слуга Моргота, — сказал он с насмешкой и взглянул в черные глаза Готмога, в которых плясал предначальный огонь. Он надеялся, что балрог, огненный дух, легко предается гневу. — Оно еще более смешно, чем твои пытки. Готмог усмехнулся. — Жаль, нолдо, что твоими устами говорит невежество. Я бы хотел посмотреть, как бы ты держался, если б знал, что тебя ждет. Маэдрос Феанарион не рассказывал тебе, что я с ним сделал? Конечно, не рассказывал. Он сгреб Фингона за растрепанные косы, поднял, как куклу, и кинул грудью на высокий каменный стол, так что ноги его не доставали до пола. Воистину, если бы Фингон Доблестный знал, что приготовил для него огненный демон, то, наверное, сопротивлялся бы до последнего, отбивался и проклинал своего врага. Но он ждал очередного жестокого бичевания и берег силы, готовясь терпеть боль. Эту новую боль, незнакомую, не испытанную прежде, неслыханную, невозможно было терпеть. Балрог словно вскрыл его, вогнал внутрь, между ног, чудовищное орудие — раскаленное, твердое, будто огромная кочерга, вытащенная из огня. И продолжал вгонять все глубже, разрывая плоть, обжигая. Фингон закричал бы, если б мог, но тело свело такой судорогой боли, что зубы заскрежетали друг о друга, и невозможно было набрать воздуха для крика. Потом орудие двинулось назад, и нолдо все-таки закричал: казалось, сейчас балрог выдернет из него кишки и оставит умирать в луже крови мучительной медленной смертью. Готмог продолжал толкать в него орудие пытки, с такой силой, что позвоночник грозил рассыпаться от сотрясения и кости выскочить из суставов, быстрее, сильнее, и вдруг... Жидкий огонь плеснулся внутри, выжигая внутренности, и боль была такой ослепляющей, такой страшной, что Фингон больше не помнил ничего. Он провалился в забытье, но боль последовала за ним и туда, раскрашивая черноту всполохами багрового огня, и его тело продолжало корчиться в судорогах, даже когда сознание отлетело.