Пламя Удуна

Фингон все так же стоял, оцепенев, прижимаясь спиной к двери, будто врос в нее. Дорога к бегству была закрыта, но он и единого шага не сделает к кровати. В подземелье, в пыточной камере, за решеткой он пленник, жертва насилия, что бы палач ни делал с ним, как бы ни издевался. Но неужели чудовище думает, что теперь король нолдор будет делить с ним постель? — Я не останусь здесь. Прикажи отвести меня в камеру, — сказал сквозь зубы Фингон. — Не вижу смысла, — приветливо отозвался балрог. — Хоть это ты всегда подо мной, и твоей спине и заднице достается холодный камень, все-таки и мне порядком уже надоело биться об него локтями и коленями. И разве законы приличия не диктуют совокупляться на кровати, в спальне, за запертой дверью? Фингон на мгновение прикрыл глаза. Проклятый демон способен опошлить все, даже супружеские узы, сравнением с этим противоестественным действом, которому он предавался с эльфом. Нет, похоти место в грязи, на холодном каменном полу, в подземелье, а не на белоснежных простынях. — Я не раб тебе и не подстилка. Я не покорюсь. Балрог с притворно-сокрушенным видом развел руками. Глаза его смеялись. — Почему вы, эльфы, легко соглашаетесь махать кайлом в шахтах и ковать железо, ну разве что с небольшим побуждением к действию в виде кнута, а работать задницей отказываетесь, хоть эта работа легче и вознаграждается лучше? Хорошая еда, приличное вино, — он повел рукой в сторону накрытого стола, — смазка, наконец, и подушка, чтобы подложить под бедра. Ты можешь точно так же ненавидеть меня, подмахивая мне на мягкой кровати, а не на жесткой скамье. Или ты боишься, что здесь тебе еще больше понравится ублажать меня? Нолдо стиснул зубы так, что на щеках заиграли желваки, но не удостоил ответом эту оскорбительную тираду. Балрог легко поднялся и подошел ближе. Он был одет не в кожаные штаны, рабочую одежду палача, а как будто даже с претензией на роскошь: в длинную рубаху с шитьем, распахнутую на смуглой безволосой груди, и в свободные шелковые штаны. Сейчас, в неверном свете догорающего дня и в отблесках камина, стоя далеко от Фингона, он как нельзя более напоминал смертного: высокого, плечистого и крепкого смертного с рыжими кудрями, рассыпанными по плечам. Разве что рыжим больше свойственна белая кожа и светлые глаза. — Во всем Ангбанде, демон, тебе некого привести в свою спальню, кроме меня, — бросил презрительно Фингон, стараясь не показать леденящего страха, от которого у него едва не стучали зубы. — Мне тебя жаль. Готмог рассмеялся. Фингон ненавидел его смех. Разве не пристало прислужнику Врага нести на себе печать проклятия, зла, мерзости, быть сумрачным и жестоким, изрыгать ругательства и угрозы? А не выглядеть таким расслабленным и довольным жизнью, не смеяться так искренне, как будто он наслаждается обществом своего пленника. И как будто находит его забавным. Вот это было более всего ненавистно Фингону. Он был для балрога игрушкой, забавой. Улыбаясь, тот сделал изящный жест рукой, как будто принимая комплимент, и сказал: — О, понимаю. Ты хочешь знать, почему я выбрал тебя, хотя никогда не скажешь это вслух. Ничего, я умею читать между строк и отвечу на твой невысказанный вопрос. Потому что ты прекрасен настолько, что словами не передашь. И потому что ты король нолдор в Средиземье, а я тщеславен. Кого еще привести в свою спальню Верховному военачальнику Ангбанда? Но главная причина... — за какую-то долю мгновения балрог вдруг оказался вплотную к нему, упираясь ладонями в створку двери по обе стороны его головы, склоняясь к нему, глядя глаза в глаза. Ледяная пустота внутри эльфа полыхнула жаром стыда. Слишком он хорошо помнил этот рот на своих губах, эти мощные руки на своих бедрах... — Главная причина — я всегда чуял в тебе эту пылкость, этот жар, с которым незнакома твоя супруга, верно? — промурлыкал проклятый балрог, наклоняясь еще ниже, обдавая горячим дыханием губы Фингона. Тот сжал зубы и принудил себя стоять прямо, смотреть в глаза балрогу, не отводя взгляда. — Да, этот жар никто не видел, кроме твоих врагов в битве, государь Фингон. Все вы таковы, сумрачные нолдор. Не зная плотской страсти, вы вкладываете себя в безумие разрушения. Огонь ненависти буквально спалил Феанора, а он был самым выдающимся, самым славным из вас. Твой отец Финголфин, не зная, куда себя приложить, вызвал на поединок самого Владыку Тьмы, и что, многого он добился? Я хочу показать тебе, Финдекано, что упоение боя не единственное, ради чего стоит жить. — Пока твой владыка жив и дышит, единственное! — выдохнул Фингон и ударил его головой в лицо. Увы, балрог был слишком высок, удар пришелся в подбородок, но все же оглушил его ненадолго, заставил потерять пару мгновений. Фингон обхватил его руками за пояс, взревел от натуги — балрог был огромен и тяжел, но все же неимоверным усилием нолдо удалось оторвать его от пола и отшвырнуть шага на три. Готмог тяжело рухнул на пол, успев только подставить плечо, чтобы погасить падение. Фингон одним прыжком преодолел расстояние до стола, схватил тяжелое кресло и обрушил его на голову врага. Быстрый, как лесной пожар, балрог откатился в сторону, так что удар пришелся на его левую руку. Фингон попробовал пнуть его в живот, но тот поймал его лодыжку и дернул на себя. Извернувшись в воздухе, нолдо вырвал ногу из цепкой хватки балрога и сделал кувырок по полу. Не прошли даром все занятия по борьбе, которым он предавался в юности с Маэдросом! Но не успел он вскочить на ноги и принять боевую стойку, как огненный демон сбил его на пол зубодробильной оплеухой и навалился сверху. Он тяжело дышал, волосы его стояли дыбом, как языки пламени, глаза горели, как угли, на щеке налилась кровью порядочная ссадина. От удара в ушах Фингона все еще звенело, и лицо балрога перед глазами двоилось и плыло, но он прорычал, упрямо пытаясь освободиться: — Давай, позови своих подручных, чтобы меня подержали. Пусть все видят, как ты меня укротил. — Спору нет, мысль привлекает. Особенно отдать тебя им, пусть разогреют тебя, разработают тебе дырку. Но что-то подсказывает мне, что даже после десятка моих подручных ты не будешь плакать и умолять, чтобы тебя трахал я один, верно? Фингон не сдержался и фыркнул, настолько предположение было абсурдно. — И ты окончательно отказываешься сделать такую простую вещь, как лечь на кровать и раздвинуть ноги? Суток не прошло, как ты добровольно подставил мне задницу в камере, не поздновато ли невинность блюсти? — Вот и прикажи отвести меня в камеру, приковать к скамье и трахай, сколько влезет. Делить с тобой постель я не буду, раньше умру. — Нет, не умрешь, — оскалился Готмог. Сдавил ему виски своими сильными руками, взглянул горящими глазами в глаза и поработил его разум. Несколько мгновений Фингон еще сопротивлялся, пытаясь сохранить себя, удержать уплывающее сознание. Потом все заволокла черная пелена с огненными всполохами.