Пламя Удуна

Он вынырнул из черной пустоты, будто из-под воды, инстинктивно хватая ртом воздух и поводя вокруг расширенными глазами. В первый момент он не помнил даже, кто он и где он. Потом осознание себя вернулось, как бурлящая волна прибоя, вместе со всеми воспоминаниями последних месяцев. Финдекано Астальдо, сын Финголфина. Проигравший свою последнюю битву и свое королевство. В плену в Ангбанде. Подстилка Повелителя балрогов. Фингон так резко сел, что голова закружилась. Дикими глазами он посмотрел на постель, в которой сидел, укрытый до пояса покрывалом, а перед тем, по всей видимости, лежал. Абсолютно обнаженный, даже косы его расплелись, падая на плечи и спину волнистыми прядями. Он был до странности слаб: трудно было держать голову прямо и даже поднять руку. Поэтому он не смог тут же соскочить с края кровати, когда бросил взгляд на ее вторую сторону. Только дернулся, невольно пытаясь сжать пальцы в кулаки и выставить их вперед для защиты. Он помнил, как дрался с Готмогом, как тот силой вторгся в его разум, но дальше в его воспоминаниях был провал. Что произошло потом, чтобы балрог вот так запросто лежал рядом с ним в кровати, тоже голый, под одним покрывалом? Судя по всему, он преспокойно спал, проснувшись только тогда, когда Фингон зашевелился. Он открыл глаза и лениво улыбнулся своему пленнику. Так добродушно и даже ласково, как будто они провели в этой постели по меньшей мере месяц. У нолдо перехватило дыхание. От ссадины на щеке балрога не осталось и следа. Может быть, на них все заживает, как на собаке, но должно было пройти хотя бы несколько часов. Сутки, двое? Он не помнил ни единой минуты из них. Вообще. Только пустоту. Но его тело... Оно помнило. Сначала он осознал, что Готмог его трахал — здесь, на этой постели. Размеренно, долго, изобретательно, хотя и аккуратно. Растянутая, натертая задница, ноющие мышцы живота, ног, спины не давали в этом усомниться. Он машинально коснулся подбородка и подвигал челюстью, которая тоже ныла, потрогал припухшие губы. Балрог усмехнулся так похабно, что насчет этого сомнений тоже не осталось. Пока Фингон был без сознания, Готмог пользовал его во все отверстия. Как-то неожиданно благородно с его стороны лишить жертву памяти об этом... Готмог вдруг скользнул к нему и опрокинул обратно на подушки. Прижался всем телом, раздвигая коленом ноги. В этом была какая-то ужасающая привычность, как будто он был уверен, что нолдо его не оттолкнет. У него и правда не было сил, чтобы оттолкнуть балрога; он уперся руками ему в грудь, но они соскользнули... ему на шею. Тоже привычно. Как будто он делал так десятки раз. И колени послушно раздвинулись, обхватывая бедра Готмога. Из ниоткуда пришло воспоминание о прошлом наслаждении, о тянущем жилы желании, об огне, сжигающем тело. Готмог провел ладонью по его груди, по животу, и касание его горячей ладони пробуждало смутные, пугающие образы, вернее, обрывки их, искры: движения бедер навстречу, горячие толчки между ягодиц, его язык в чужом рту, чужой рот на его члене, его собственный на чужом, стоны, пот, сперма, вытекающая на ягодицы, и снова толчки внутри, и он сам раскрывается, поддается, жаждет... Балрог его поцеловал, и Фингон лишь подумал, что нужно отвернуться. Но его губы сами послушно раскрылись, принимая поцелуй, и тело послушно вздрогнуло от сладостного предвкушения. Фингон хотел закричать, но смог издать только слабый вскрик, перешедший в пошлейший стон. Ценой неимоверного усилия он смог отодвинуться на каких-то полдюйма, разорвать поцелуй и уронить руки за голову, чтобы хотя бы не обнимать своего мучителя. Наверное, то, что он переживал, был слишком ясно написано на его лице, в его взгляде. Балрог облизнулся, как будто ужас жертвы доставлял ему физическое наслаждение. Хотя почему как будто. — Бесценно, — промурлыкал он. — Фингон Доблестный наконец напуган до полусмерти. — Что ты сделал со мной? — прохрипел нолдо. Голос его был чужим, хриплым. Будто он сорвал его, крича. Он содрогнулся, представив эти звериные крики существа, обезумевшего от похоти. Он, государь Фингон, не мог так кричать. — Ну ты же не хотел по-хорошему. Пришлось тебя заставить. Подчинить твою волю. Жаль, нельзя сделать так, чтобы ты все осознавал при этом. Увы, ты был всего лишь послушной куклой без проблеска разума. Такой красивой куклой, развратной, ммм... — балрог стиснул его руками, страстно прижался губами к шее. — Делал все, что я прикажу, ноги сутками не сдвигал, просил бы «Еще!», если бы мог говорить. Ты не помнишь, конечно. Но что-то ведь помнишь? Нолдо закрыл глаза, безотчетно пытаясь скрыться от взгляда балрога, от правды. Но с закрытыми глазами он еще острее ощущал жар чужого тела, его твердые мускулы, руки, бедра, колени, все то, что помнила его кожа, его собственные руки и ноги, его губы. Из-под его ресниц потекли слезы. Это было мгновение слабости Фингона Доблестного. Если бы Готмог захотел, он мог бы растоптать его сейчас, сломать. Мог бы овладеть им, беспомощным и слабым, неспособным сопротивляться, еще не сбросившим оковы чужой воли. Но он вдруг отпустил Фингона и улегся обратно на постель. — Иди поешь, Финдекано, и выпей воды, — сказал он дружелюбно. — Дорвавшись до тебя, я как-то забыл, что плоть эльдар немного слабее, чем у майяр. Чуть до полусмерти тебя не затрахал. Ты меня поймешь, как мужчина мужчину. Фингон горько усмехнулся и зажмурил глаза сильнее, стараясь сморгнуть предательскую влагу. Собрал немногие оставшиеся силы и снова сел. Вот почему он так слаб. Судя по всему, балрог забавлялся с ним не меньше месяца.